Но тот Михаил Булгаков, которого Валентин Сергеевич видел сейчас, мало походил на изможденного пациента из Барвихи, возрастом под пятьдесят. Этот Булгаков выглядел бодрым мужчиной лет тридцати пяти, не более. Никаких тёмных очков не носил. И к Николаю Скрябину он подошёл лёгкой, пружинистой походкой.

– Да и вы решили попасть обратно, – сказал он. – А ведь ожоги, которые вы получили, зажили только здесь. Как только вы перейдёте, они опять возникнут и на лице у вас, и на руках. Я же помню, каким вы тогда ввалились в броневик – когда я привёл его к вратам, которые открыла Лариса Владимировна.

– Ну, я всё-таки выждал немного. – Скрябин коротко вздохнул. – Собрался перейти только сегодня, в свой день рождения. Надеюсь, за это время и ожоги мои успели слегка зажить – как если бы я находился в настоящей Москве. А нет – так не страшно. Возможно, они мне даже помогут. Надеюсь, я уже не в розыске, но, если что, меня с такими ожогами никто в жизни не опознает.

И Смышляев понял удивительную вещь: то, что он видит сейчас – это не предощущение будущего. Ему открываются картины того, что уже случилось. Он ведь хорошо помнил: день рождения Николая Скрябина приходился на шестнадцатое декабря. То есть, был шесть дней тому назад.

А недавний именинник тем временем говорил:

– Но к прежней жизни для меня возврата уже не будет. Потому я и оставляю Вальмона Степану Александровичу. Тут моему котофею будет безопаснее, раз уж я сам буду находиться на нелегальном положении. Я только рассчитываю, что остальным не придётся...

Он не договорил: в кадре возникли ещё четыре человека. И одновременно переменилось то, как Валентин Сергеевич наблюдал происходящее. Да, теперь он видел всё своими собственными глазами, как и раньше. Но одновременно – и глазами Николая Скрябина, как если бы их взгляды пересекались крест-накрест. При этом он ощущал и знал то же самое, что и старший лейтенант госбезопасности, якобы погибший при исполнении служебных обязанностей. И понимал, где тот сейчас находится: в пресловутом сведенборгийском пространстве – в другой Москве.

3

Николай Скрябин кивнул по очереди всем, кто вошёл в библиотеку талызинского дома: Ларе, Мише, Самсону, Петру Александровичу – который собирался только проводить их до ворот, не переходить с ними вместе. Михаил Афанасьевич сразу предупредил Петра Талызина: с таким ранением, какое он получил, его, скорее всего, не спасут и в самой лучшей больнице. Да и вряд ли он успеет до неё добраться, если перейдёт. Но Талызин сказал, что портал для них он всё-таки откроет. Возможно, он не вполне доверял дарованию Лары, которое внезапно у неё обнаружилось: открывать двери отсюда в настоящую Москву. Хотя именно она тогда отправилась за Николаем на бывшую бокиевскую дачу – когда сам Петр Александрович из-за потери крови ослабел так, что не смог забраться обратно в броневик. Или, может быть, Талызин хотел как-то компенсировать своё вынужденное отсутствие при схватке с Верёвкиным и Золотарёвым.

Лара подошла к Николаю, и он взял её за руку. Если бы он мог рассчитывать, что и она окажется в безопасности здесь, как и Вальмон – измененный когда-то колдовством Вероники Александровны, бабушки Николая! Ни за что не потащил бы он её тогда с собой. Однако выбора не оставалось: это место для живых не подходило.

– Все готовы? – спросил Петр Талызин, а потом повернулся к своему брату: – Тебе, Степан, лучше выйти. А то и тебя, чего доброго, затянет.

– Я буду ждать твоего возвращения, Петя! И счастливого пути вам всем! – Степан Александрович отдал общий поклон, а затем, с Вальмоном на руках, вышел за двери библиотеки.

И Скрябину показалось, что белый кот одарил его напоследок каким-то странным, двусмысленным взглядом. В нём не сквозила обида, как Николай опасался. Казалось, белый перс доволен своим новым домом. Да и у Степана Талызина здесь, в другой Москве, хлопот с Вальмоном не должно было возникнуть. Обжорство кота прошло самой собой: в промежуточном мире духов еда никому не требовалась. Но этот взгляд котофея... Он словно бы говорил: «Ты, дурачок, ещё ничего не понял. Ну, да ничего – скоро поймешь».

Едва только Степан Александрович вышел, его брат быстро подошёл к вольтеровскому креслу, стоявшему в центре библиотеки, и жестом подозвал к себе всех остальных. Николай снова подивился тому, что Петр Талызин пообещал открыть портал прямо отсюда в нужное им место: в квартиру Скрябина на Моховой, 13, где их уж наверняка никто поджидать не будет. Зря, что ли, он, старший лейтенант госбезопасности, старался, инсценируя собственную гибель? И новых жильцов в квартиру не стали бы вселять, учитывая, что здание вот-вот должны были передать американскому посольству.

– Вы уверены, Талызин, что нам не нужно пойти на здешнюю Моховую улицу? – спросил Николай.

Но Петр Александрович уже протягивал обе руки, приглашая Скрябина и Кедрова взяться за них. И они это сделали. С противоположной стороны за руку Николая по-прежнему держалась Лара. Её другую ладонь сжал Михаил Афанасьевич, которого взял за руку Самсон и, замыкая круг, встал рука об руку с Мишей. «Мы собрались вокруг вольтеровского кресла, будто вокруг ёлки!» – мелькнуло у Николая в голове.

И тут в самом деле произошло некое коловращение. Мир вокруг них пошёл круговой волной, словно они очутились в центре тайфуна. Скрябин ощутил внезапный приступ головокружения, перед глазами у него возникла тёмная пелена, и он порадовался, что они держатся за руки. Вот смеху-то было бы, если бы он сейчас упал! Однако голова у него сразу же и перестала кружиться. И перед глазами всё прояснилось: сделалось ярким и отчетливым.

Первой мыслью Николая было: Талызин свои возможности переоценил. Они по-прежнему стояли посреди библиотеки в том доме, который когда-то принадлежал отцу Петра Александровича. Вот только – вольтеровского кресла между ними уже не было. И Скрябин, быстро оглядевшись, обнаружил, что оно лежит в паре метров от них: на боку, с выпотрошенным сиденьем и поломанной спинкой. Да и сама библиотека выглядела так, будто по ней прошёл тот самый тайфун, который Николаю только что померещился. Дверцы со всех книжных шкафов были сорваны, и все полки кто-то опустошил; серебряные канделябры, до этого красовавшиеся на стенах, были выдраны, что называется, с мясом; шторы с окон пропали, и в стёклах зияли огромные пробоины. А весь пол усеян был то ли какими-то прокламациями, то ли маленькими театральными афишами.

А в окна разгромленной библиотеки косыми лучами било солнце. И Николай, высвободив руки, шагнув к одному из этих окон, выглянул наружу. Да так и застыл – издав потрясённый вздох.

Они больше не находились в городе призраков – сведенборгийском пространстве. Наличие солнечного света явственно об этом свидетельствовало. Однако то место, куда они попали, совершенно точно не являлось и зимней Москвой 1939 года. Хотя бы потому, что, глядя на собственное отражение в оконном стекле, Николай не видел на своём лице даже следа от недавних ожогов.

Да, здесь светило солнце. Но это не было низкое, не согревающее солнце декабря. Солнечный диск над горизонтом поднимался так, как бывает на исходе лета, в полдень. И люди, ехавшие верхом по улице, отбрасывали тени короткие, но чёткие, почти чёрного оттенка. Но главное – что это были за люди. Сверху Скрябин отлично мог рассмотреть высокие медвежьи шапки у них на головах.

Между тем не один Николай уразумел: случилось нечто непредвиденное. У себя за спиной он услышал голос Михаила Афанасьевича, наполовину – встревоженный, наполовину – насмешливый:

– Ваша фамилия точно Талызин – не Сусанин? Вы нас куда завели?

Николай обернулся, и ему показалось, что у бывшего генерал-лейтенанта на редкость довольное выражение лица. А затем тот произнес два слова, смысл которых дошёл до Скрябина не сразу:

– Золотая табакерка.

– Да при чём здесь какая-то табакерка? – возмутилась Лара. – Это что, по-вашему – городок в табакерке?! Выведите нас отсюда! Если уж не в настоящую Москву, то хотя бы – обратно, к вашему брату!