А затем и сам, оставшись нагим и босым, стал заходить в реку.
Как только вода дошла Крупицыну до пояса, тело покойного капитана госбезопасности начало вбирать в себя воду, словно в его кишечнике заработал мощный насос. Константин Андреевич заметил это, приостановился и некоторое время стоял, свыкаясь с происходящими метаморфозами. А когда его внутренности вконец отяжелели, нырнул в речную волну. Голова его скрылась под водой и – более он уже не вынырнул.
8
Лара вспомнила рассказ Артура Конан Дойла «Львиная грива», где преподаватель естественных наук Фицрой Макферсон был убит ядовитой медузой. «Мерзкая тварь выползла из реки! – в панике подумала дочка архивариуса. – Ведь очень долго лил дождь, и стояла сырость!» Ей даже в голову не пришло, что спруты, медузы и кальмары – это совсем не речная фауна.
Девушка собрала всю свою храбрость и начала бочком, подтянув подол платья к коленям, обходить чудовище. Оно сидело недвижно, и ни одно его щупальце не дрогнуло даже тогда, когда Лара едва не задела его мыском туфли. И лишь когда на монстра упал свет керосиновой лампы, дочка архивариуса уразумела, наконец, в чем было дело.
Подобрав возле тропинки сухую сосновую ветку, Лариса – очень осторожно, как кошки притрагиваются лапой к незнакомым предметам, – коснулась предполагаемого спрута. Тот не шелохнулся. Осмелев окончательно, девушка ткнула его палкой уже сильнее; реакция оказалась прежней. Лара потихоньку опустила наземь лампу и склонилась к сосновому корню.
– Ну, надо же! – воскликнула она и от облегчения рассмеялась.
Зря говорят, что у страха глаза велики. На самом деле страх – близорукий очкарик! На выпиравшем из земли корне действительно кое-что сидело: полусферический, с несколькими фигурными отростками древесный нарост. И только тьма да злосчастная потеря очков могли превратить его в наводящего ужас водного хищника.
Дочка архивариуса перевела дух и торопливо зашагала по направлению к школе – не ведая, что именно там ей предстоит испугаться так, как она не пугалась еще ни разу за все двадцать лет своей жизни.
9
Макошинские ведьмы дотащили свою ношу от окского берега до того сосняка, через который шла Лариса Рязанцева. И теперь затаились в густом подлеске. Две из них уселись прямо на землю, кое-как пристроив подле себя и третью – чья свернутая голова запрокинулась на спину.
Лара с керосиновой лампой в руках была видна издалека. Так что и Антонина, и высохшая, похожая на жука-богомола, Наталья Анцыбалова углядели её практически одновременно.
– Явилась, не запылилась!.. – Кукина мгновенно узнала девушку – несмотря на всю её маскировку.
– О ней – позабудь, – прошелестела старуха Анцыбалова. – У неё – свое предначертанье. Вот пущай она своим путем и следует. Тем паче, что она – первородная дочь, да еще и девственница, и ворожить против неё – пустое дело.
– Так что же, – изумилась председательша, – мы пропустим её? Ведь мы могли бы и без колдовства с ней разделаться!.. – И она погремела вещью, которую позаимствовала сегодня с лодочной станции.
Но прабабка устремила на Антонину такой взор, что у той язык прилип к нёбу, и больше вопросов она уже не задавала. А Лара без всяких препон прошла по тропе в двух десятках шагов от ведьмовской засады.
10
Дочка архивариуса вошла в школу через незапертую дверь черного хода и двинулась по коридору наугад. Прежде она не бывала здесь и ориентировалась только по картонным табличкам на кабинетах. Чтобы прочесть надписи, она не только подсвечивала их керосиновой лампой, но и почти что носом в них утыкалась. Однако она довольно быстро обнаружила спортивный зал, переоборудованный в общую спальню для сотрудников НКВД. И, толкнув еще одну незапертую дверь, переступила порог.
То, что предстало её взору внутри, выглядело настолько нереальным, что Лара поневоле подумала: зрение вновь обманывает её, как давеча со спрутом на корне дерева. Она несколько раз сморгнула, потом потерла глаза. Но ужасающая картина никуда не исчезала.
Лариса пошла вперед, с каждым шагом всё убыстряя движенье, а когда оказалась возле кровати, находившейся ближе других к входной двери, высоко подняла свою лампу.
В постели, вытянув руки по швам, укрытый до пояса одеялом, лежал на спине Самсон Давыденко. Глаза его были закрыты, а по его белой хлопчатобумажной майке расплывалось с левой стороны кровавое пятно, в центре которого зияло круглое отверстие диаметром сантиметра в три – как раз там, где должно было находиться сердце.
– Самсон Иванович!.. – Ларин голос прозвучал так, что она сама его едва узнала. – Вы живы?..
Конечно, вопрос был идиотским. Еще до того, как девушка рискнула пощупать пульс у Давыденко (рука его оказалась ледяной, и на запястье ничего не пульсировало), ей стало ясно: Самсон умер, причем уже довольно давно. Лара жалобно всхлипнула, но, сдерживая слезы, пошла к следующей кровати. Там на не разобранной постели, практически в той же позе, что и Давыденко, лежал Денис Бондарев. На нем были только майка и трусы, и на груди его тоже темнела почти идеально круглая дыра.
Зная уже, что проку от этого не будет, Лара ощупала и его запястье тоже. По всему выходило, что Бондарев и Давыденко умерли практически одновременно и от одного орудия убийства.
Дальше Лариса шла, уже почти ничего не видя перед собой – и не столько из-за близорукости, сколько из-за слез, лившихся из её глаз беспрерывным потоком. На третьей кровати она обнаружила бездыханный труп Эдика Адамяна, а на четвертой – лежал тряпичной куклой её дядя, Григорий Иванович Петраков. Оба были в одном нижнем белье; обоих закололи неведомым круглым предметом. И, только подойдя к пятой – последней – койке, девушка поняла, что это было.
Под аккуратно подоткнутым одеялом лежал Николай Скрябин – и видом своим он существенно отличался от своих товарищей. Отличия эти даже внушили Ларе надежду: а вдруг он – жив? Глаза у старшего лейтенанта госбезопасности оставались широко раскрытыми, выражение лица казалось в высшей степени сосредоточенным, а руки не покоились безвольно вдоль тела, а были закинуты вверх. Однако ожидать, что он жив, можно было только от беспросветного отчаяния. Ибо в груди молодого человека, вперившего в потолок взор своих зелено-крапчатых глаз, не просто зияла рана. Посреди кровавого пятна, амёбой расплывавшегося по белой майке, торчал коровий рог – вонзившийся так глубоко, что снаружи остался только его аккуратно спиленный край.
Ясно было: какой-то негодяй (почти наверняка – Евгений Серов) застал здесь спящими сотрудников НКВД, а заодно – и следователя районной прокуратуры Петракова. Не исключено, что уснули они так дружно неспроста; может, в ход был пущен всё тот же люминал. Убийца обошел все кровати с коровьим рогом в руке и не поленился заколоть и своих бывших товарищей, и Григория Ивановича в придачу. Быть может, один лишь Скрябин успел проснуться перед тем, как орудие убийства вонзилось ему в грудь.
Лара, не желая признавать очевидного, опустилась перед последней койкой на колени и стала щупать пульс не только на запястье, но и на шее Скрябина. После чего, пачкаясь в крови, она припала к его груди ухом. Однако и этого ей показалось недостаточно: девушка еще и подцепила ногтями коровий рог, чтобы выдернуть его. Хотя она и знала поверье: только убийца может извлечь спиленный рог из тела человека, заколотого им с целью превратить жертву в навь.
Однако рог выскочил из груди Скрябина с такой легкостью, будто его вонзили в куклу из папье-маше. А в груди Николая осталась такая же круглая рана, что и у всех остальных. Лара согласилась бы ослепнуть – только бы не видеть этого. Но случилось обратное: окружающий мир внезапно обрел для неё кристальную ясность, словно бы она никогда и не была близорукой.
С поразительной четкостью она увидела каждую потертость и царапину на коровьем роге, и с отвращением отбросила его от себя – швырнула на пол. А потом зарыдала уже громко, в голос – примерно так же, как недавно выла баба Дуня, оплакивая свою дочь. Но – Евдокии Федоровне, русской крестьянке, рыданья приносили облегчение, а дочка архивариуса Рязанцева плакала тяжело и с надрывом, словно вместе со слезами сама жизнь выходила из неё.
