Поглощенная своим горем, она не заметила, как за её спиной распахнулась дверь примыкавшей к спортзалу кладовки, и как на фоне дверного проема возникла мужская фигура, освещаемая лучом карманного фонаря. Мужчина двинулся прямиком к Ларе, но та повернулась на звук его шагов лишь тогда, когда он оказался от неё на расстоянии вытянутой руки.

«Вот и он – убийца», – подумала девушка. И мрак бесчувствия поглотил её.

11

Ведьмы, притаившиеся возле превращенной в бойню школы, увидели именно то, чего они ожидали. Точнее говоря, увидели только две из них. Но и распахнутые глаза Катерины Пашутиной словно бы начинали с каждой минутой приобретать всё более осмысленное выражение.

Однако Наталья Анцыбалова хотела в увиденном удостовериться. Не производя никакого шума, она прямо с места вертикально взмыла в воздух и стала короткими перелетами передвигаться в сторону школы, используя разлапистые сосновые ветки в качестве маскировки.

А когда Наталья добралась до опушки, с противоположной стороны к школе подлетело сразу шесть темных фигур. Старуха разглядела, что все шестеро (четверо не-мертвых – таких же, как она сама, и двое – обладавших человеческим обликом), опустились на землю у черного хода школы и проникли внутрь через незапертую дверь. Никто из них затаившуюся летунью не заметил.

12

Кто-то несильно, но настойчиво похлопывал Лару по щекам и повторял шепотом: «Очнитесь, очнитесь…» Но выходить из забытья она не желала. Сумрачная пелена, накрывавшая её, давала странное отдохновение душе и отгоняла боль лучше любого анальгина.

– Жаль, нашатыря у нас нет, – произнес чей-то голос, показавшийся девушке удивительно знакомым. – Может, водой ей в лицо побрызгать? У меня фляга с собой.

– А вдруг она головой ударилась – как ветеринар? – спросил кто-то другой – тоже обладатель знакомого голоса. – Тогда нам бы лед нужен…

– Головой она не ударялась, – сказал тот, кто пытался легкими пощечинами привести Лару в чувство; теперь он больше не шептал, а говорил достаточно громко. – Я успел подхватить её до того, как она упала. Некстати же её сюда занесло!..

И дочка архивариуса, наконец, уразумела: никаких голосов она в действительности не слышит, все они звучат только у неё в мозгу! Потому как третьего говорившего она узнала – и в ту же секунду вспомнила, что говорить он не сможет уже никогда, ничего и никому.

– Отстаньте, – прошипела она сквозь стиснутые зубы – обращаясь к говорунам у себя в голове, – отвяжитесь от меня!..

– Слава Богу, очнулась, – произнес еще один узнанный Ларой призрак – обладавший тембром голоса и интонациями точь-в-точь как у дяди Гриши. – Ларочка, как ты себя чувствуешь?

Такого уж Лариса вынести не могла. Решив, что тьма беспамятства издевается над ней с особой изощренностью, она разлепила веки и – прямо в глаза ей ударил луч света.

– Отведи фонарь, Самсон, – сказал кто-то – обладавший голосом Николая Скрябина.

Как ни странно, призрачный Самсон послушался, и свет ушел чуть в сторону.

А когда Лара смогла разглядеть открывшуюся ей картину, то сделала глубокий вдох и собралась издать вопль – громкий и пронзительный, призванный распугать всех ужасных фантомов, которых подле неё собралось целых пять. Однако привидение, по виду ничем не отличавшееся от старшего лейтенанта госбезопасности Скрябина, её намерение предвосхитило. И зажало ей рот ладонью, которая оказалась на удивление теплой и осязаемой.

– Сделайте нам одолжение, дорогая Лариса Владимировна – не кричите, – произнес призрак. – Мы все понимаем, какое потрясение вы испытали, но вас, позвольте заметить, никто сюда не приглашал. И, раз уж вы по собственной инициативе пришли, придется вам покричать и поплакать чуть попозже.

– Да уж, Ларочка, – пробасил из-за плеча Скрябина Григорий Иванович, – ты помолчи пока, хорошо? Иначе все наши задумки пойдут псу под хвост… Ну, то есть, я хотел сказать: пойдут прахом.

– Я сейчас уберу руку, – вновь заговорил Скрябин, – а вы уж, пожалуйста, помалкивайте. Договорились?

Лара кивнула, с ужасом взирая на склонившегося к ней человека. Её новообретенная ясность зрения никуда не пропала.

– Но как же?.. – с трудом выговорила она, когда ладонь Николая, на которой остался отпечаток карминной помады, ушла в сторону. – Вы же все лежали там – мертвые… Я и пульс проверяла…

Скрябин переглянулся с Петраковым, и тот в некотором смущении произнес:

– Мы тебе, Ларочка, потом всё объясним. А пока – сядь вот сюда, на стульчик, и ни во что не вмешивайся. – И он помог девушке подняться с физкультурного мата, на который её уложили в кладовке прятавшиеся там сотрудники правоохранительных органов.

13

Лара заняла свой стул и тут же спросила:

– А что у вас здесь намечается?

– Хотите напроситься в зрители? – усмехнулся Николай. – А как насчет вашего недавнего обморока?

– Я уже чувствую себя нормально! Посмотрела бы я на вас, если бы вы увидели…

И тут где-то вдали хлопнула дверь.

– Больше ни звука! – скомандовал Скрябин. – И погасите фонари. А вы, – он уже в полной темноте положил руку Ларе на плечо, – хотите смотреть – смотрите. Но если встанете со стула, а тем более – выйдете из кладовки, то пеняйте на себя. Всем будет не до вас.

Из коридора донеслись звуки шагов: кто-то явно спешил в спортзал.

– Лампа, моя керосиновая лампа осталась там! – в панике прошептала девушка. – Я её не погасила!..

– Лампа твоя здесь, – заверил её дядя Гриша, также говоривший чуть слышно. – И помолчи, ради Бога…

А звуки шагов (производимые, судя по всему, мужчиной и женщиной) стали совсем уж отчетливыми. И вот – дверь спортзала громко заскрипела, раскрываемая во всю ширь, и парочка эта вошла внутрь. После чего… Лара не была уверена, что действительно слышала это, а не расшалившиеся нервы сыграли с ней очередную шутку, но в зале вдруг засвистел с силой рассекаемый воздух. Там словно бы заработала средних размеров ветряная мельница, привлекая какого-нибудь донкихотствующего безумца.

Все, кто находился в кладовке, затаили дыхание, а Скрябин припал к дверной панели: должно быть, заранее проделал в ней отверстие для наблюдения. И тотчас громкий женский голос произнес:

– Посвети-ка мне!

Парочка затопала по спортзалу, и сперва оттуда не доносилось ни звука. А затем раздался мужской голос (предателя Серова, можно было не сомневаться):

– Ну, видишь – я их всех заколол! Что будем с трупами делать?

– Это – не твоя печаль, – ответствовала женщина, наверняка – помолодевшая Марья Федоровна. – Подымайте их и вытаскивайте отсюда, – обратилась она к кому-то, чьих шагов так никто и не услышал.

– Купилась, – почти беззвучно произнес Николай Скрябин; но все, кто находился рядом, его услышали.

И тут из коридора снова донеслись звуки шагов – на сей раз куда более тяжелых, шаркающих.

– Это еще кто? – удивилась ведьма. – Евгений, поди-ка, глянь!

Подошвы Жениных сапог вновь застучали по доскам коридорного пола, а затем звук этот смолк и – более уже не возобновился.

– Бросьте пока мертвецов на пол! – велела ворожея, даром что те, кто должен был бросать, наверняка и сами являлись мертвецами. – Тут дело нечисто…

Что уж подразумевала колдунья под этим «нечисто» – Бог знает. Но уж, наверное, совсем не то, что предстало её взору на самом деле. Из горла её внезапно вырвался гортанный вскрик, и она принялась торопливо произносить неразборчивые заклятья, цель которых, впрочем, была очевидна: не дать кому-то переступить порог. Но ворожба её успеха не имела.

14

Скрябин со своей позиции отлично расслышал шелестящий шепот Натальи Анцыбаловой:

– Ну, здравствуй, дочка!..

И ему из кладовки видны были две фигуры: тощая – старухина, и статная – её омолодившейся приемной дочери. Их освещал стоявший на полу допотопный фонарь, где вместо лампочки горели за стеклом три или четыре свечки.