4

Едва только зашло солнце, и сумерки сделались лиловыми, как на берегу Оки возникли будто из ниоткуда три женские фигуры. Двигались они, почти повторяя недавний путь невидимых птиц, но шли не к перевернутой лодке старика Варваркина, а от неё.

Одна из дамочек внешне напоминала иконописную Параскеву Пятницу, другая – гротескную Бабу-Ягу в исполнении артиста Милляра. Но наибольший интерес представляла третья особа, которую две её спутницы тащили волоком по песчаному берегу. Лицо её: старческое, изборожденное глубокими морщинами – обращено было назад, а грива седых волос ниспадала на грудь. Вместо одежды тело несчастной прикрывала лишь какая-то грязноватая простынка, завязанная поверх её левого плеча узлом, что придавало странному наряду пародийное сходство с древнегреческой тогой.

Впрочем, что там тога! Персона, походившая на Бабу-Ягу: невероятно худая старая женщина – и вовсе облачена была в ветхий, расползавшийся по швам полотняный саван. Зато Параскева Пятница облачение имела вполне обыденное, разве что из шлевок на её платье куда-то исчез пояс, а в уродливых туфлях, напоминавших мужские ботинки, отсутствовали шнурки.

Эту «птицу-тройку» составляли макошинские жительницы: Антонина Кукина, выпущенная Скрябиным из кутузки под подписку о невыезде – после недолгой, но весьма содержательной беседы; Наталья Анцыбалова, Антонинина прабабка, вызволенная из склепа; и, наконец, незадачливая преемница языческих жриц – постаревшая на четыре десятка лет Катерина Пашутина.

5

Лара устроилась перед небольшим зеркальцем, что стояло на столике у неё в каморке, и соорудила из своих пепельно-русых волос модную и затейливую прическу. Затем, порывшись в чемодане, она, к удивлению бабы Дуни, извлекла оттуда не очередной рабочий комбинезон, а моднейшее цветастое платье из креп-жоржета. И когда девушка облачилась в него, старуха Варваркина даже языком в изумлении прищелкнула. По всему выходило, что приезжая библиотекарша только прикидывалась серой мышкой. Теперь, когда она потеряла свои дурацкие очки, нарядилась и причесалась, вид у неё стал хоть куда!

– Вы, Лариса Владимировна, вылитая артистка Окуневская! – воскликнула Евдокия Федоровна, от изумления начавшая обращаться к своей жиличке на «вы». – Ей-богу!..

– Я рада, что вы так считаете, – проговорила Лара – без всякой радости в голосе; из своего чемодана она вынула также помаду и сейчас красила губы в ярко-алый цвет – который был ей необыкновенно к лицу.

– Дед, – позвала старуха Варваркина, – иди, глянь!..

Степан Пантелеймонович в Ларину каморку зашел, но, увидав квартирантку, восторгов не выразил.

– Само собой, девка, ты теперь похорошела, и сильно, – сказал он. – И, может, я даже и не признал бы тебя, если б встретил где-то еще. Но ведь ты покумекай сама: разве у нас по Макошину вот так запросто городские девицы разгуливают? И ежели такая горожанка нежданно-негаданно появится, разве ж никто про тебя не вспомнит? И не смекнет, что это ты и есть?

– Какая разница? Я всё равно пойду.

– Ну и дура будешь!.. – вскипел Степан Пантелеймонович. – Неужто тебе жить надоело?

– Не надоело, – вздохнула Лара. – Но если я останусь дома, а тем временем погибнет кто-то, кому я могла бы помочь, каково мне тогда будет?

– Ты Скрябина имеешь в виду?

От дедовой проницательности Ларису бросило в краску, но она всё же ответила недрогнувшим голосом:

– И его, конечно, тоже. Так что, пожалуйста, не ругайте меня и не пытайтесь удержать.

– А помочь-то мы тебе чем-нибудь можем? – спросила баба Дуня. – Пойти с тобой – уж уволь, мы не пойдем, но вот ежели еще что…

– Мне нужна керосиновая лампа, – сказала Лара. – И было бы замечательно, если бы вы одолжили мне какой-нибудь не громоздкий освященный предмет. Нательный крест у меня есть, но я не отказалась бы от маленькой иконы или чего-то подобного.

– Варвару Великомученицу возьми, – посоветовал дед Степан. – У нас как раз небольшой её образок имеется. Прадед мой давным-давно эту иконку привез из самого Киева, из монастыря, где мощи Святой Варвары покоятся. Я тогда мальцом был совсем, но запомнил, как он говорил: раз мы – Варваркины, то нам в доме нужен образ Великомученицы Варвары.

– Верно, верно, – покивала баба Дуня, а затем добавила неделикатно: – Святая Варвара оберегает от внезапной смерти. Тебе это куда как пригодиться может!

6

Написанная на деревянной дощечке иконка и впрямь оказалась маленькой – чуть больше ладони без пальцев. Лара продела шнурок через отверстие для гвоздика и повесила изображение святой себе на шею, спрятав его под платье. Варвара – прекрасная молодая женщина, облаченная в ярко-изумрудный хитон и пурпурный плащ, – держала в правой руке кубок, а в левой – свиток с каким-то письменами. И, в дополнение к иконке, старики дали Ларисе керосиновую лампу с полным резервуаром.

– Господи, благослови!.. – прошептала Лара, перекрестившись на образа, перед которыми теплились лампадки, и вышла за порог, в густеющие сумерки.

Единственная макошинская улица была пуста: все Ларины недоброжелатели явно сидели по домам. Так что девушка быстро пересекла двор, толкнула калитку и, выскользнув за неё, зашагала к зданию школы.

Шла она впотьмах, держа лампу незажженной – чтобы не привлечь ничьего внимания. Но, хоть она и щурила всё время близорукие глаза, ни одного человека так и не увидела. И уже через четверть часа Лара оказалась на окраине села, где ступила на тропинку, что вела через небольшую сосновую рощицу к шлакоблочной коробке школы.

Под соснами оказалось гораздо темнее, чем на открытой местности. А корневища старых деревьев выступали из земли, образуя сложнейшую сеть порогов и ответвлений. В одну из корневых ловушек дочка архивариуса почти сразу же и угодила ногой, споткнулась и закачалась в туфлях на высоких каблуках, которые ей пришлось надеть. Лишь чудом она не пропахала носом тропинку. И поняла, что пора разжигать керосиновую лампу.

А когда Ларины глаза привыкли к новому освещению, девушка глянула на тропку у себя под ногами. И чуть не взвизгнула от ужаса. Неяркий свет лампы выхватил из тьмы чудовище – страшного осьминога (или, может, кальмара: в ихтиологии студентка-дипломница Историко-архивного института была не сильна), который затаился на сосновом корне и явно поджидал свою добычу.

7

Константин Крупицын, переставший быть самим собой еще субботним утром, брел по макошинскому пляжу. Ему наступившая темнота нисколько не мешала: единственный уцелевший глаз не-мертвеца улавливал малейший свет почище кошачьего. Но взгляд Крупицына был мрачен и выражал эмоции вполне живого человека: горе, боль и раскаяние.

Макошинская ведьма – с молодым лицом и с черной душой – на закате нынешнего дня послала покойного капитана госбезопасности с разведывательной миссией в школу. Тот поручение исполнил: в школьном спортзале побывал и всё там осмотрел. А затем, как ему и было велено, отправился в новую резиденцию ворожеи (перенесенную из погреба в чащу леса – поближе к болоту, где, по преданью, водится злобный властитель топей: анцыбал). Крупицын доложил своей хозяйке обо всем, что увидел, и она, довольная сверх всякой меры, стала готовиться к ночному выходу в Макошино, позабыв на время о порабощенном ею ходячем мертвеце. Который воспользовался её невниманием – дезертировал.

И вот теперь, тяжело переставляя ноги, дезертир шел по окскому берегу. Его слоновья поступь объяснялась не только новым для него состоянием не-мертвого. Не мог Константин Андреевич шагать легко и непринужденно после того, что он увидел сегодня. Ибо ясно осознавал: в случившемся имелась очень большая доля его вины.

У самой кромки воды Константин Андреевич сбросил с себя всё еще остававшуюся на нем форму капитана госбезопасности, которая закуржавела от крови и грязи. А потом расстелил на песке гимнастерку, сложил в узел все свои тряпки, в середину узла положил сапоги, а рядом приткнул полдесятка увесистых кусков известняка, найденных здесь же, на берегу. После чего, стянув всё это потуже, он раскачал узел со скарбом и зашвырнул его в Оку.