– Вот уж не обязательно! – произнесла вдруг Евдокия Варваркина, а затем сама же прикрыла себе рот ладонью.

Но – слово не воробей, и все мгновенно повернули к ней головы.

– Ты что, тетя Дуня, имеешь в виду? – спросил Григорий Петраков.

Старая женщина помялась, поерзала на скамейке (и, надо думать, мысленно изругала себя за проявленную несдержанность), а затем проговорила:

– Слушайте, как оно было с моей матерью.

6

Наталья Анцыбалова, старуха с волосами цвета паутины и выцветшими карими глазами, умирала долго и страшно. В 1885 году, когда смерть решила прибрать её, Наталье было немногим больше семидесяти, но под конец она выглядела древнее любой столетней старицы.

Три дня подряд из избы (той самой, где потом жила мать следователя Петракова) доносились дикие вопли и адский грохот, заставлявшие жителей села креститься и шептать молитву «Да воскреснет Бог». Казалось, будто кто-то перекидывает с места на место мешки, набитые вперемешку камнями и живыми кошками. Но приемные дочери старой ведьмы (Дуне в то время исполнилось тринадцать лет, а Манечке – только семь) знали истинную причину такого шума. Терзаясь предсмертными муками, Наталья то и дело падала на пол с лавки, где она лежала, укрытая овчинным тулупом, старалась заползти под печь или в голбец, откатывалась к порогу и билась об пол головой.

Август уже перешел в сентябрь (то есть, по новому стилю шла вторая его декада), дни становились всё короче, и в осенних сумерках агония ведьмы казалась особенно страшной.

Сельчане, прекрасно осведомленные о прижизненных деяниях старой знахарки, ничуть шуму и грохоту не удивлялись. Все знали, что за связь с потусторонними силами колдовки расплачиваются смертью трудной и тяжкой. Но никакого злорадства по поводу мучений Натальи Анцыбаловой жители Пятницкого не испытывали. Ведьмы – или, как прежде говорили, мокоши, – всегда пользовались в сельской местности немалым уважением, поскольку от них, как считалось, зависела судьба урожая, домашней скотины – а, по большому счету, и благополучие всех жителей крестьянских селений. Многие сочувствовали Наталье и стремились, кто как мог, подсобить её приемным дочкам: приносили в дом еду, таскали воду, помогали топить печь.

Затяжная Натальина агония всех пугала и – обескураживала. Считалось, что любая ведьма за три дня знает о своей смерти, и за это время она должна беспременно передать кому-либо свою колдовскую силу. И сельчане думали, что для такой передачи старая колдовка избрала одну двух взятых ею в дом сирот. Но выходило, что никакой передачи она всё еще не произвела – раз мучения её столь затянулись.

Почему старуха Анцыбалова медлит – об этом в те сентябрьские дни говорило всё Пятницкое. Одни считали, что перед смертью ведьма раскаялась и не желает плодить умелиц по колдовскому мастерству – раз уж дочери она не родила и передать ведовство по крови не может. В пользу такой версии говорило и то, что в дом к умирающей наведывался настоятель Пятницкой церкви, отец Игнатий Успенский (у которого имелся сын Василий, в то время – семинарист).

Другие утверждали, что Наталья сомневается в пригодности приемных дочек для колдовского ремесла – может, из-за их малолетства. И потому колеблется, не зная, на что ей решиться: то ли передать свой дар в ненадежные руки, то ли испробовать какие-то иные способы перейти в мир иной.

Жители села знали, что можно помочь уйти даже той ведьме, которая своего дара никому не передала. Достаточно было, к примеру, протащить умирающую через хомут, символизирующий границу между двумя мирами. Или разобрать крышу дома – чтобы душа видела, куда ей отлетать (хотя считалось, что лучше разобрать пол, поскольку нечестивые души не возносятся к небесам). А иногда ведьму переносили в баню – почитавшуюся местом, открытым доступу потусторонних сил, которые должны были прийти за ведьминой душой. Некоторые сельчане напрямую предлагали Наталье свою помощь, но та упорно отказывалась.

И ходили слухи, что она имела на то особые причины. Какие – Мане и Дуне никто не открывал. Однако по взглядам взрослых, по разговорам, тотчас стихавшим в их присутствии, сестры догадывались, что с их наследством (и колдовским, и вполне материальным, представленным домом и усадьбой) не всё гладко.

В день же, когда мучения Натальи Анцыбаловой наконец-то пришли к концу (2-го сентября по старому стилю – в день памяти благочестивых Феодота и Руфины) налетела самая настоящая снежная буря. Иссиня-черная снеговая туча накрыла Пятницкое, и из неё повалил густой, как крахмальный отвар, снег. Сыпал он даже и не хлопьями: снеговой ливень падал сплошной стеной. И если кто-то выглядывал на улицу, то сразу покрывался слоем налипшего на него белого киселя. Такая же участь постигала очутившихся под открытым небом кошек и собак, а десятка два птиц, пытавшихся взлететь, попадало на землю с утяжеленными снегом крыльями – никто в жизни такого не видывал!

По счастью, следуя старинной примете, скотину в тот день сельчане оставили в загонах и хлевах, выгонять на пастбища не стали. Не зря же выдумали присловье: «Федот и Руфина не выгоняй со двора скотину: выгонишь – беду нагонишь». Даже церковной службы в тот день не служили, что было и не удивительно: ни сам священник, ни прихожане носу высунуть не могли из своих домов.

Но нашелся смельчак, который совершил-таки вояж через всё Пятницкое: от дома, где ныне жил ветеринар Куликов, до теперешней избы Марьи Федоровны. Шел он, согнувшись в три погибели и с усилием хватая ртом воздух, а когда ввалился в дом старухи Анцыбаловой, то смахивал на небрежно слепленного снеговика.

Девочки видели, как покрытый белой коркой мужчина подошел вплотную к лавке, где лежала их приемная мать, склонился к самому её уху и что-то ей прошептал. И сразу после этого ушел – даже снег на его одежде не успел растаять.

Маня и Дуня переглянулись: снежный гость был одним из тех, кто принимал наибольшее участие в Натальиной судьбе.

– Подойдите-ка сюда, – произнесла вдруг ведьма голосом неожиданно сильным – будто это и не она три дня срывала горло в предсмертных воплях.

Тут всё и решилось. Старшая из девочек, Дуня, прекрасно понимала, для чего подзывает их к себе приемная мать, и внезапно забоялась – застыла на месте, придерживая за рукав и Маню. Но та крутанула рукой, высвободилась и подбежала к Наталье. Старая ворожея схватила Манечку чуть повыше локтя и пробормотала: «На тебе – бери!».

После этого Натальины пальцы разжались, и всё разом закончилось: тело ведьмы в последний раз судорожно дернулось, её руки и ноги вытянулись, рот раскрылся – будто в последнем усилии сделать еще один вдох, – да так разинутым и остался. При этом из него вывалился необычайно длинный, будто у лошади, язык. И снежная буря сразу же унялась.

7

– Так что никакого отбора не происходило, – закончила свой рассказ Евдокия Варваркина. – Всё случай решил. Подойди я тогда первой к старой ведьме – и была бы сейчас такой, какой стала моя сестра. Потому-то и не верится мне, будто какой-то там обряд в лесу затевался – ведь Наталья передачу без всяких обрядов осуществила…

Пока Евдокия Федоровна говорила, стрелка хронометра только один раз перемещалась на серый сектор циферблата, а всё остальное время указывала на слово «правда».

Между тем за окнами совсем стемнело, и две тусклые лампочки, свисавшие с потолка зала заседаний, едва рассеивали сумрак. Располагались примитивные светильники справа и слева от председательского стола, так что все, кто сидел перед Николаем, отбрасывали по две тени.

– Как же Марья Федоровна могла быть ведьмой, – проговорил вдруг Денис, – если тогда, на кладбище… – Он явно хотел сказать, что освященная земля никак не подействовала на покойницу со свернутой шеей, но получил от сидевшего рядом Самсона локтем в бок, и окончание своей фразы проглотил.

Скрябин же, не давая остальным времени подумать, о чем заговорил Денис, обратился к Евдокии Федоровне: