– Она не сказала, только отговорила нас бросать учебу.
– Безответственно с ее стороны.
– Возможно, это и был главный совет: не делать лишних движений.
– Плыть по течению и постепенно все забыть?
– Как можно забыть такое? Стоит только мне оказаться вместе с Вэйвэй, как все, что мы тогда творили, всплывает в памяти. Нам не нужны никакие вещественные доказательства того, что происходило: мы обе и есть наилучшие доказательства.
– Вы часто видитесь?
– Мы все еще живем вместе. Она поступила на факультет физической культуры и спорта и уже закончила его. Сейчас зарабатывает тем, что учит людей играть в бадминтон. Я тоже зарабатываю частными уроками, вместе мы снимаем жилье недалеко отсюда. – Испугавшись, что ее слова могут быть неверно истолкованы, У Сяоцинь добавила: – После окончания учебы она, разумеется, хотела снимать собственное жилье, но вдвоем выходит дешевле. В основном она работает в Тунцзи и Фудане, а по моему студенческому она может питаться в здешней столовой…
– Не волнуйтесь, не стоит ничего объяснять. История вашей дружбы меня совершенно не интересует.
У Сяоцинь явно была потрясена подобными словами. Она взяла чашку и, не донеся до рта, поставила обратно.
– Тебя не удивляет, что у меня до сих пор такие хорошие отношения с девушкой, которая окончила университет три года назад? Если говорить откровенно, то наши совместные воспоминания в большинстве своем невыносимы. Как только мы оказываемся вместе, то не можем удержаться от воспоминаний. Возможно, чем быстрее мы прекратим наше общение, тем легче нам станет, но, как только это произойдет, накатит невыносимая скука… – С этими словами она поднесла левую руку, в которой прежде держала кофейную чашку, к уху и поправила волосы. – Все-таки есть вероятность, что нам никогда не удастся завести новых друзей.
– Вы пока что не вышли из тени произошедшего.
– Пожалуйста, не нужно так говорить. – У Сяоцинь занервничала, ее голос стал громче. – «Тень» и тому подобное – это слова, употребляемые в отношении жертвы, не так ли? Вэйвэй и я – виновники всего этого, поэтому «приговор» будет более уместным.
– Приговор? Что ж… это верно. – Фэн Лукуй отхлебнула какао, которое уже начало остывать. – Хоть я не знаю, что вы и Хо Вэйвэй вытворяли с Тан Ли, насколько мне известно, травля в кампусах может легко перейти всякие границы, вплоть до нарушения закона. Если ее родители подадут в суд, возможно, вы окажетесь за решеткой.
– Поначалу я постоянно об этом думала, даже гадала, стоит ли мне признавать свою вину, если полиция по ошибке арестует меня как убийцу.
– Если вам так нравится мучить себя, могу представить богатство вашей фантазии, когда дело касается издевательств над другими. Вы были главной зачинщицей травли Тан Ли, не так ли? – перешла к делу Фэн Лукуй и, видя, что собеседница медлит с ответом, добавила: – Ладно. Оставим этот разговор, пока не появится Хо Вэйвэй.
– Ты права. Я немного страдаю от мании преследования. Когда я получила извещение о зачислении, то сразу же разволновалась, станут ли надо мной издеваться в общежитии. Сперва я только и делала, что нервничала, потом без конца представляла разнообразные сцены издевательств, которые вполне могли стать реальностью. После того, как отношения с Тан Ли зашли в тупик в десятом классе, я просто проделала с ней все, что рисовало мое воображение.
– Лучше бы вы использовали свое воображение для написания романов, а не для травли живых людей.
– Я писала в десятом классе. Тан Ли очень нравилось. С тех пор я не написала ни строчки.
– Кто бы мог подумать, что у вас есть литературный талант. Вы поэтому поступили на факультет английского языка и литературы?
– Нет, совсем нет. В то время зачисление происходило на основании баллов, полученных годом ранее; мне повезло, что хватило баллов на мой факультет, только и всего. Мне это больше неинтересно. Проза, поэзия – все это кажется мне таким далеким. Писатели и поэты подсовывают читателю отрывки того, что занимает их чувства или представляет для них интерес, отбрасывая все заурядное, многословное, неинтересное… Они пишут не о человеческой жизни, а о некоем экстракте, который редко встречается в реальности. Литературный миг – и только. Однако в моей жизни больше не будет таких литературных мгновений.
– Удивительно, но вы до сих пор изъясняетесь весьма поэтично.
– Можешь издеваться, мне все равно. Ты сейчас, конечно, не поймешь. Это своего рода epiphany…[342] – У Сяоцинь вдруг замешкалась в нерешительности, но затем перевела на китайский: – Прозрение, можно сказать – крах иллюзий, поскольку в какой-то момент я обнаружила, что моя жизнь закончилась.
– В момент, когда вам сообщили о смерти Тан Ли?
– Возможно, несколько ранее. Тогда, когда я ошибочно решила, что она меня предала. – У Сяоцинь уткнулась лицом в ладони, но не заплакала, затем глубоко вздохнула и продолжила: – В данных обстоятельствах, пожалуй, я могу все тебе рассказать. Между мной и Вэйвэй нет той близости, о которой ты подумала, однако к Тан Ли я с самого начала испытывала сложные чувства.
– В таком случае, когда она стала жертвой несправедливости, разве вы не должны были оказаться на ее стороне?
У Сяоцинь покачала головой.
– Это на самом деле были очень сложные чувства. Тебе, наверное, трудно представить. Я и сама, достигнув нынешнего возраста, до сих пор не могу разобраться. С одной стороны, я считала ее лучшей подругой и вместе с тем испытывала к ней чувство сродни одержимости… Во время занятий я тайком любовалась ей со спины, не осознавая, как быстро бьется мое сердце; несколько раз я даже плакала от избытка чувств. Когда я писала, то осознанно или нет старалась писать так, чтобы ей было интересно, и, возможно, по этой причине она становилась прототипом моих героинь. Однако в то же время я ненавидела ее. Может, из-за ревности, может, по какой-то другой причине.
– Ревности?
При описании Тан Ли Фэн Лукуй пришел на ум образ Се Цайцзюнь, но в ней не было решительно ничего, чем можно было восхищаться, а уж тем более того, к чему можно было бы ревновать. Слова У Сяоцинь привели ее в недоумение.
– Хотя она сама этого не осознавала и даже не проявляла к этому интереса, Тан Ли была одарена. У меня же не было никаких талантов.
– Как именно одарена?
У Сяоцинь ответила не сразу, словно ей было стыдно, но в конце концов произнесла:
– Языковое чутье. Тан Ли могла без особых усилий переписать мои разрозненные мысли и изящно их изложить. Возможно, я слишком увлекалась переводом романов, поэтому постоянно писала затянутые и мрачные фразы, как ящерица, тянущая свой покрытый чешуей хвост, и не могла создать что-то простое, лаконичное и захватывающее. А Тан Ли это умела.
– Разве у вас не богатое воображение? Должно быть, Тан Ли им не обладала.
– Воображение? Я бы предпочла вовсе его не иметь или во всяком случае использовать во благо.
– Я просто пытаюсь сказать, что если бы вы объединили ваши таланты – вашу способность к изобретению сюжетов и языковое чутье Тан Ли, – то, вероятно, добились бы больших успехов.
– Такого рода мысли… – У Сяоцинь изо всех сил старалась скрыть дрожь в голосе. – Похоже, у тебя тоже богатое воображение. Надеюсь, ты направишь его в правильное русло.
– О, я совсем не гуманитарного склада ума человек, не как вы. Когда нас делили на группы по направлениям, я выбрала естественные науки. Что касается литературного мастерства или богатства воображения, то они меня не волнуют, не вызывают во мне переживаний или зависти к кому-либо.
– Это к лучшему, однако тебя никогда не…
– Меня никогда не постигнет epiphany, да? – опередила Фэн Лукуй свою собеседницу. – Как вам мое произношение, нормально?
– Отвратительно. Как будто индус говорит по-английски.
Наконец их чашки опустели, и на некоторое время воцарилась тишина. Они не могли придумать ни одной темы для разговора. После недолгого молчания У Сяоцинь предложила прогуляться и показать Фэн Лукуй кампус. Сперва Фэн Лукуй не пришла в восторг от этой идеи, поскольку в это время года в кампусе было холодно и людно, а ни то ни другое она не выносила. Однако, поразмыслив, что в будущем, возможно, будет сюда поступать, она все же заинтересовалась и кивнула. У Сяоцинь поднялась из-за стола, взяв счет, и пошла расплатиться. Фэн Лукуй последовала за ней.
