– Но я обещал им убедить партнеров сказать «да». Ты же говорил, что согласен.

– Я никогда не говорил ничего подобного.

Мофас прикусил губу. Даже когда однажды я приставил к его голове пистолет, он держался спокойнее.

– Они заплатили мне пять тысяч долларов, – сказал Мофас.

– Ну и что?

– Я потратил их, считая, что ты заключишь с ними сделку.

Он дышал все тяжелее.

– Это не мои проблемы, Уильям.

– Но я же взял деньги от твоего имени! Как бы для нашей компании.

– Чепуха.

Мофас закашлялся, и я оставил его.

Дом выглядел почти так же. «Кадиллаки» по-прежнему стояли перед ним, но велосипедов не было. Не успел я нажать на звонок, как дверь открылась.

Они оба вышли поздороваться со мной. Мистер Гарнет пожал мне руку и даже улыбнулся.

– Простите, что позавчера был груб с вами, мистер Роулинз. Но когда я вернулся домой, Сара не могла говорить. Мило сидел, держа ее за руку, и плакал.

– Тогда, пожалуй, извиниться надо мне. – Я посмотрел на миссис Гарнет.

– Кофе? – спросила она.

– Да, спасибо.

Мы снова были в гостиной. Супруги сидели на диване, держась за руки. Я пытался вспомнить, когда в последний раз вот так сидел с Региной.

– Сливки? – спросила миссис Гарнет.

– Нет.

Я молча разглядывал их. Мистер Гарнет, крупный и сильный, казался нерешительным. Опустив глаза, он поглаживал руку жены. Она держалась стойко, как бывает в первые минуты шока. Ее каштановые волосы тронула седина. Голубые глаза стального оттенка смотрели на меня отрешенно.

– Вы поможете нам? – спросила она.

– Давайте разберемся, в чем проблема.

Муж достал свидетельство о рождении в фирменном конверте. Я увидел листок, исписанный торопливым почерком. Физа Стар родилась 12 августа. Отец ребенка не упоминался. В те дни в свидетельстве о рождении еще указывали расу – в специальном небольшом квадратике. В свидетельстве Физы стояла маленькая буква «Б», что означало «белая раса».

– Свидетельство в порядке, – сказал я. – Но кажется, газеты сообщали, что Робин, или Синди, или как там ее еще звали, была в это время в Европе?

– Она ушла из дома шесть месяцев назад, – ответил Вернон. – Мы не хотели этого афишировать. Стыдились.

– Вы обращались в полицию? – спросил я.

– Ей было двадцать один год, мистер Роулинз. Она сказала нам, что бросила школу. Полиция ничего не могла сделать. Сейчас важно только одно: где-то у нас есть внучка. – В голосе жены Гарнета звучали слезы. – Значит, наша дочь не исчезла бесследно.

– Вполне возможно.

– Что вы имеете в виду? – спросила миссис Гарнет.

По ее тону я понял, что она не выдержит, если выложить ей всю правду. Но мне нужно было довести это дело до конца.

– Кто знает, что такая девица способна вытворить с ребенком?

– Какая девица? – спросил отец.

– Вы же прокурор, мистер. – Я посмотрел ему прямо в глаза. – Вы знаете, как это бывает. Эти девицы зарабатывают на жизнь своим телом. – Я не сдержал ухмылку. Каждое слово обрушивалось на него, как паровой молот. Он вздрогнул и съежился. – Женщины в Голливудском Ряду зарабатывают на жизнь, оказывая за деньги услуги мужчинам. Те покупают виски в баре, пока женщина танцует, или платят кое за что еще, прежде чем уйти.

Я подался вперед, а мистер Гарнет совсем съежился и отпустил руку жены.

– Зачем вы это делаете? – спросила миссис Гарнет. – Зачем мучаете его?

Растерявшись, я откинулся в кресле, пытаясь собраться с мыслями.

– Я просто хочу высказать свою точку зрения, вот и все.

– Какую же?

– Девицы вроде тех, что живут в Голливудском Ряду, зарабатывают на жизнь собственным телом. Каждая часть тела имеет свое назначение и свою цену.

Она не понимала меня, но ее муж понимал.

– Ребенок тоже часть этой системы, – добавил я.

– Что?

– Ребенок тоже имеет свою цену. И очень приличную цену, если знать рынок.

– Вы полагаете, что Робин могла продать своего ребенка? – Мистер Гарнет был на грани истерики.

– Я видел, как мужчина заплатил женщине пять долларов только за то, чтобы положить голову на ее плечо.

Гарнет вскочил. Но я не дрогнул. У меня в кармане был заряженный пистолет.

– Убирайся из моего дома! – завопил он. – Убирайся!

Я поднялся во весь рост, но Вернон все же был на пару дюймов выше меня.

– Ладно. Я нарочно выложил все это.

– О чем вы? – удивилась миссис Гарнет.

– То, что случилось с вашей дочерью, отвратительно, и вам не хотелось бы влезать в детали. Вы даже не подозреваете, с чем вам придется столкнуться. Например, вы можете найти мертвого младенца. Или окажется, что какой-то мерзавец продал вашу внучку сексуальному маньяку в Лас-Вегасе. Вы вскрыли банку с червями и учтите: в ней может быть что угодно. Вам лучше знать об этом с самого начала.

Я сочувствовал им. Мне хотя бы известно, что Регина заботится о моей дочери. Их же дочь мертва, а возможно, и внучка. Или того хуже.

– Не беспокойтесь обо мне, Роулинз, – сказал мистер Гарнет. – Я выдержу все.

Я верил ему. Гарнет был крупным и крепким. Его глаза не выражали особой силы, но и страха тоже. Такие глаза я видел у докторов, привычных к смерти.

Мы все стояли, и я не хотел снова садиться. Очень не хотел. Мне казалось, что я утону в тоске этой женщины, если задержусь еще на несколько минут.

– Ну что ж, – проговорил я. – Постараюсь найти ребенка, если он еще жив.

– Сколько я вам должен? – спросил мистер Гарнет.

– Пятьсот долларов плюс расходы к тому дню, когда я доставлю вам ребенка.

Миссис Гарнет проводила меня до двери, взяла за руку. Ее серо-голубые глаза, неотрывно следившие за мной, ежесекундно меняли оттенок.

– Когда вам позвонить? – спросила она.

– Я сам свяжусь с вами. Как только узнаю что-то новое, сразу сообщу.

– Вы – моя последняя надежда, мистер Роулинз. Мне казалось, что все потеряно, когда Вернон вдруг узнал о ребенке. Я не смогу без него жить.

Ее глаза светились благодарностью. Благодарностью и желанием уйти вместе со мной.

– Я позвоню.

Беззубая прачка в «Лин Чу» сразу вспомнила меня, улыбнулась и достала сверток, упакованный в коричневую бумагу и перевязанный белым шпагатом. Я заплатил 1 доллар 75 центов, а она показала свои десны.

Блюз на высоких нотах звучал заунывно и гортанно, почти как человеческий стон. Я слушал, пока поднимался по лестнице и шел по коридору. Липе сидел за столом босой и с голой грудью. Он играл на трубе так, что заставил бы любого полюбить джаз.

Музыка опьяняла меня, как воздух победы в последний день войны. Пули и шрапнель больше не летали, мертвые заснули вечным сном, но я не мог искренне оплакивать их, потому что был жив. Только по чистой случайности я не лежал вместе с ними. Мне предстояло пожить немного дольше, чтобы еще пострадать.

Но эта боль была сладкой.

Я долго сидел у окна и слушал, как он играет. Я наблюдал за скользящими машинами и суетливыми прохожими. Только Липе делал их жизнь осмысленной.

Красивую молодую женщину, переходящую улицу, преследовал смешной толстяк. Он что-то громко говорил и жестикулировал. Пройдя полквартала, она остановилась и улыбнулась. Он тоже. И они пошли рядом. Возможно, они только что познакомились, а может, были давно женаты.

– Что тебе теперь нужно? – спросил Липе.

Я даже не заметил, что он перестал играть.

– Ты знал о ее ребенке?

– О чьем ребенке?

– О ребенке Синди.

Я повернулся и увидел его остекленевшие глаза.

– Из-за него она и исчезла, – наконец ответил он.

– Так ты не знал?

– Нет, не знал. Люди тут постоянно меняются. Знаешь, здесь больше шансов быть убитой, чем забеременеть.

– У нее здесь были знакомые, с которыми она могла поделиться?

– Сильвия.

– Кто это?

– Я уже говорил тебе о ней. Еще одна белая девица. И тоже актриса. Сильвия Брайд. Но я не знаю, где она сейчас.