При этих словах Мариане вдруг померещилось, что на одном из стульев сидит Себастьян и с любопытством за ней наблюдает. Отмахнувшись от видения, она продолжила:

– Признаюсь, мне интересно, каково это – принадлежать к такой группе. Что это для вас значит?

Девушки молча таращились на нее.

– В психотерапии группа часто ассоциируется с семьей: в ней так же выделяются «братья» и «сестры», «матери» и «отцы», «тети» и «дяди». Вы друг для друга тоже что-то вроде семьи? Можно сказать, вы потеряли двух сестер.

Ответа снова не последовало, и Мариана осторожно осведомилась:

– Наверное, профессор Фоска в вашей группе – «отец»? – Воцарилась мучительно-неприятная тишина. Мариана не отступала. – Он хороший отец?

У Наташи вырвался раздраженный вздох.

– Какая чушь! – воскликнула она с сильным русским акцентом. – Как будто мы не понимаем, чего вы добиваетесь!

– И чего же я добиваюсь?

– Вы пытаетесь развести нас, чтобы мы сдуру сболтнули о профессоре какую-нибудь гадость. Хотите поймать его в ловушку!

– Почему вы решили, что я хочу его поймать?

Наташа лишь возмущенно фыркнула, и Карла пояснила за нее:

– Слушайте, Мариана, мы в курсе, в чем вы подозреваете профессора. Но он не имеет к убийствам никакого отношения.

– Вот именно! – с жаром подхватила Наташа. Судя по тону, этот разговор вызвал у нее бурю негодования. – Когда убивали Тару и Веронику, он был с нами!

– Я вижу, вы очень сердитесь, Наташа.

– Хорошо, что вы заметили… – Девушка усмехнулась. – Да, сержусь! На вас.

Мариана кивнула.

– На меня легко сердиться. Я ведь не представляю никакой опасности. Должно быть, гораздо труднее злиться на вашего «отца» за то, что он допустил гибель двух дочерей.

– О господи, он-то тут при чем? – не выдержала молчавшая до этого момента Лиллиан.

– А кто же тогда виноват в смерти Тары и Вероники?

– Они сами, – спокойно откликнулась Лиллиан.

Мариана опешила.

– Что? Как это?

– Они должны были проявить больше осмотрительности. Тара и Вероника – просто дуры. Обе.

– Точно, – подтвердила Дия.

Карла и Наташа согласно кивнули.

Мариана уставилась на них, лишившись дара речи.

Конечно, найти виноватого проще, чем осознать собственное горе и оплакать потерю. Но сейчас Мариана, всегда чутко улавливавшая чужие эмоции, вдруг поняла, что Девы вообще не чувствуют ни горечи, ни скорби, ни угрызений совести. Только презрение и пренебрежение. Похоже, единственным человеком в колледже, кто горевал по Веронике и Таре, была Зои.

Странно. Обычно при угрозе извне члены подобных коллективов сплачиваются, смыкают ряды. Мариане вспомнились ее сеансы психотерапии в Лондоне, с Генри и остальными. Между этими двумя группами было что-то общее… Присутствие Генри всегда разъединяло и ссорило пациентов, мешало нормальной работе в группе.

Может, и здесь происходит нечто подобное? В таком случае угроза для членов коллектива шла не извне, а изнутри…

В этот момент раздался стук. Дверь отворилась, и в комнату вошел профессор Фоска.

– Можно к вам присоединиться? – улыбнулся он.

– Простите, что опоздал, – добавил Фоска. – Дела задержали.

Мариана нахмурилась.

– Боюсь, мы уже начали.

– Но мне ведь все равно можно войти?

– Решать не мне, а всей группе. Кто за то, чтобы впустить профессора Фоску?

Не успела она договорить, как все девушки дружно вскинули руки.

– А вы за меня не проголосовали, Мариана, – с улыбкой заметил Фоска.

– Не проголосовала, – подтвердила она. – И оказалась в абсолютном меньшинстве.

С приходом Фоски атмосфера поменялась. Студентки явно напряглись. Перед тем, как занять один из свободных стульев, профессор коротко переглянулся с Карлой.

– Продолжайте, – усевшись, попросил он.

Немного поразмыслив, Мариана решила зайти с другой стороны.

– Профессор, вы преподаете девушкам древнегреческую трагедию? – невинно поинтересовалась она.

– Да.

– Вы уже проходили «Ифигению в Авлиде»? Историю Ифигении и Агамемнона?

Мариана пристально следила за реакцией Фоски. Упоминание трагедии никак на него не подействовало. Он невозмутимо кивнул.

– Конечно. Как вам уже известно, Еврипид – мой любимый автор.

– Да-да, вы говорили. Ифигения, на мой взгляд, весьма любопытный персонаж. Мне хотелось бы знать, что о ней думают ваши студентки.

– В каком смысле – любопытный персонаж?

– Ну… – Мариана помедлила, пытаясь подобрать нужные слова. – Наверное, меня удивляют ее безропотность и покорность.

– Покорность?

– Ифигения совсем не борется за жизнь. Ее не тащат на алтарь насильно, не принуждают туда идти. Она сама, добровольно, подчиняется решению отца.

– Интересная мысль! – Фоска обвел глазами студенток. – Кто-нибудь желает ответить Мариане?.. Карла?

Блондинка, явно польщенная тем, что профессор выбрал именно ее, снисходительно посмотрела на Мариану.

– В том, как Ифигения пошла на смерть, и есть весь смысл трагедии.

– Поясните?

– Ифигения заслуживает всеобщее уважение именно тем, что добровольно согласилась стать жертвой, – словно втолковывая ребенку, продолжила Карла и оглянулась на Фоску. Тот одобрительно улыбнулся.

Мариана покачала головой.

– Извините, не верю.

– Не верите? Почему? – Фоска явно был заинтригован.

Мариана оглядела сидящих перед ней Дев.

– По-моему, лучше спросить об этом саму Ифигению. Предлагаю пригласить ее на наш сеанс. Пусть займет один из свободных стульев. Согласны?

Девы обменялись презрительными взглядами.

– Какой бред, – выразила всеобщее мнение Наташа.

– Почему? Ей ведь было примерно столько же лет, сколько и вам. Может, чуть меньше. Шестнадцать? Семнадцать? Она была храбрым, самоотверженным человеком. Только подумайте, как бы сложилась ее жизнь, если б Ифигения воспротивилась воле отца, чего эта девушка достигла бы. Что бы мы ей посоветовали, если б она была сейчас здесь, среди нас?

– Ничего, – равнодушно отозвалась Дия. – А что тут можно посоветовать?

– И вы не предостерегли бы Ифигению насчет ее отца-психопата? Не попытались бы ее спасти?

– Спасти? – Дия презрительно поморщилась. – От чего? От судьбы? В трагедиях так не бывает.

– В любом случае Агамемнон тут ни при чем, – добавила Карла. – Не он хотел смерти Ифигении, а Артемида. То была воля богов.

– А если никаких богов нет? – возразила Мариана. – Только девушка и ее отец. Что тогда?

Карла пожала плечами.

– Тогда это уже не трагедия.

– А просто чокнутая греческая семейка, – подхватила Дия.

До этих пор Фоска молчал, с интересом прислушиваясь к разговору. Теперь не выдержал и полюбопытствовал:

– А что бы вы, Мариана, сказали Ифигении – девушке, которая предпочла погибнуть, чтобы спасти Грецию? Кстати, она была моложе, чем вы полагаете: лет четырнадцать-пятнадцать. Что бы вы ей порекомендовали?

Мариана на секунду задумалась.

– Я постаралась бы выяснить, какие у нее отношения с отцом и почему она считает, что обязана жертвовать собой ради него.

– И почему же, по-вашему?

– Потому что дети готовы на все ради того, чтобы их любили. Ведь пока они не вырастут, от этого напрямую зависит их способность выживать – сначала физическая, а потом и психологическая. Они сделают что угодно, чтобы о них заботились. – Мариана обращалась не к Фоске, а к сидящим вокруг девушкам. Немного тише она добавила: – И некоторые этим пользуются.

– Что из этого следует? – уточнил Фоска.

– Будь я психотерапевтом Ифигении, я помогла бы ей кое-что понять. Увидеть то, что ускользает от ее взгляда.

– Что увидеть? – вмешалась Карла.

Мариана помедлила, тщательно подбирая слова.

– Еще в раннем детстве Ифигения приняла проявления деспотизма отца за любовь. С тех пор эта ошибка влияла на ее восприятие окружающего мира. Агамемнон – никакой не герой. Он сумасшедший, психопат-детоубийца. Ифигении не стоило любить и почитать этого человека. Ей не нужно было умирать, только чтобы угодить ему.