– Она горит, – произнес я дрожащим голосом.

Отец рванулся в мою сторону.

– Вытащи меня! – Его голова криво уперлась в крышу автомобиля. Я бы мог легко освободить его от ремня. Уверен, времени бы хватило. Я мог бы его вытащить. Но вместо этого начал ползти по склону, упираясь локтями в землю, подтягивая за собой бесполезную ногу и рыча от боли. Отец снова начал кричать, сначала с мольбой: – Не оставляй меня здесь! Питер! Пожалуйста! – а потом с яростью: – Я твой отец! Вытащи меня!

Я слышал, как пламя набирает силу, пока я карабкаюсь вверх к насыпи. Я слышал крики своего отца. Я не обернулся.

Я проснулся на носилках в полной темноте, пока сотрудник «скорой» поднимал на них мою правую ногу. Другой держал мою голову голыми руками. У меня был невероятный шок, хотя я не был уверен, чем он вызван: болью в лодыжке или тем, что меня трогают. Мои куртка и рубашка были разорваны в клочья и валялись на краю травы. Брюки разрезали ножницами. Я не осмеливался смотреть на свою ногу. Человек из «скорой» заговорил со мной мягким и сочувственным голосом:

– Как тебя зовут, малыш?

А как меня зовут? Я слишком устал, у меня не было сил говорить. Один из мужчин сказал:

– Думаю, с ним все будет нормально. Кровью не харкает и за живот не держится, значит, внутренности не повреждены. Думаешь, это был его отец?

Я приподнял голову повыше и проговорил:

– Да, это был мой отец.

В больнице меня трогали все: медсестры, врачи, полиция, социальная работница, священник. В медикаментозном тумане первых дней каждое прикосновение приносило восторг. Я жал всем руки, обливался слезами и громко хохотал над безумием всего происходящего. Мою ногу прооперировали сразу же. Я сломал лодыжку. Мне сказали, что перелом был чистый. Шесть недель в гипсе и с костылями, и я буду как новенький.

Каждый раз, когда медсестра или женщина-врач трогали меня ниже шеи, у меня возникала эрекция. Большинство это замечали, но не обращали внимания, но некоторые добродушно говорили, что тут нечего стыдиться и это совершенно нормальная реакция, особенно в моем возрасте. С каждым днем я все меньше чувствовал себя изгоем.

В том месте, где я ударился головой о лобовое стекло, у меня было рассечение. Мне наложили девять швов, и из-за раны поперек головы я стал немножко похож на чудовище Франкенштейна. Кормили регулярно, и еда была такой же питательной, как готовили мы с отцом. Я лежал в одной палате еще с четырьмя мужчинами гораздо старше меня. Раньше я никогда ни с кем не делил комнату – кроме тех двух ночей, когда мне было шесть лет. Все мужчины относились ко мне очень сочувственно. Медсестра сказала, что она прогнала местную журналистку, которая хотела спросить у меня о последних моментах жизни отца. Все очень сильно забеспокоились, когда я сказал, что у меня нет живых родственников. В их глазах я был сиротой.

Все в больнице меня жалели. Я получал все, о чем просил, и мне сделали новую стрижку и выдали одежду.

Полиция заключила, что смерть моего отца была несчастным случаем. Я сказал, что нас занесло, когда я пытался объехать собаку. В Роторуа собака на дороге была не редкостью, так что версия вышла вполне правдоподобная. Полицейские были со мной добры. Они передали мне пакет с вещами, которые им удалось извлечь из машины и снять с обгоревшего трупа отца: его часы с обуглившимся ремнем, фальшивое обручальное кольцо, огромную связку ключей и чемодан с парой налоговых деклараций и свежей газетой, который выбросило из машины.

«Роторуа Дейли Пост» провел для меня сбор средств. Жители Роторуа оказались исключительно щедры. Я разрешил местной репортерше Джилл Николас взять у меня интервью. Социальная работница объяснила мне, что технически я уже достаточно взрослый, чтобы жить самостоятельно, но она настоятельно рекомендует на какое-то время остаться у друзей. Я отклонил это предложение, подробно объяснив ей, что уже много лет живу самостоятельно, сам готовлю и хожу за покупками и сам зарабатываю себе деньги выращиванием овощей. Ее удивило, что я никогда не ходил в школу и не был зарегистрирован у местного терапевта. Она договорилась с юристом, который позвонил в больницу и обсудил со мной вопросы отцовского наследства. Мы договорились, что, когда я окончательно выздоровею, могу прийти к нему в офис, но пока щедрых пожертвований лучших граждан Роторуа будет для меня достаточно, чтобы удержаться на плаву. Я мог даже купить новую машину, в которой нуждался больше всего.

Через десять дней после аварии меня выписали, выдав два костыля и рекомендацию как можно больше отдыхать. Районная медсестра будет навещать меня каждый день в 11 утра. Социальная работница подвезла меня до дома, и по пути из больницы мы остановились в магазине, чтобы купить продуктов.

Она прошлась по дому и была крайне довольна, что там не оказалось ступеней. Все было устроено очень удобно. Женщина не проявила никакого интереса к сараю, но осмотрела мой участок с овощами. Она еще раз спросила, не хочу ли я кому-нибудь позвонить. Я попросил ее помочь установить мне телефон, и она выказала удивление и даже возмущение тем, что у нас его не было. Она заверила, что разберется с этим вопросом «в срочном порядке». Женщина явно неохотно оставляла меня одного. Медсестра должна была прийти с утра. Социальная работница похлопала меня по руке и сказала, что я храбрый мальчик. Я зарделся от ее прикосновения.

Я скучал по Линди, но знал, что у нее есть доступ к воде. Наверное, у нее закончилась еда, но теперь я дома. С ней все будет хорошо. И ей больше не придется терпеть моего отца. Это из-за него она хотела сбежать. А теперь будем только мы вдвоем. Она останется со мной.

Как только социальная работница уехала, я сорвал ключи с крючка на задней двери и заковылял к сараю со свисающим с костыля пакетом продуктов.

Салли

Я переехала в коттедж на следующей неделе – в последнюю неделю сентября. Все строительные работы завершились. У меня были функционирующие ванная и кухня, но не хватало ковров и штор. Стены оштукатурили, но пока не покрасили. Площадка для патио была еще не доделана, а в коридорах требовалось постелить полы. Большую часть мебели пока не доставили. Но я повесила простынки вместо штор и перевезла старый диван и кухонный стул и стулья из старого дома. Никому из моих друзей они все равно не приглянулись. Я купила несколько дешевых ковров, чтобы бросить на пол на время.

Надин познакомила меня со всеми работниками и работницами, которые завершали тут свои многочисленные дела. Было очень некомфортно, что весь день туда-сюда снуют люди. Я старалась как можно больше времени проводить вне дома.

Я ужасно скучала по своему фортепиано, но не могла установить его в коттедже во время ремонта из-за пыли. Так что я на целую неделю уехала к тете Кристин в Дублин, чтобы каждый день играть там.

Она была шокирована известями про Марка Батлера/Нортона. Но у нее возникли смутные воспоминания, что мама как-то говорила ей про брата Дениз.

– Джин поддерживала гораздо более тесный контакт с семьей Дениз, чем Том. Припоминаю, она говорила, что брат уже слишком взрослый и Дениз не узнает в нем того четырехлетнего мальчика, которого видела в последний раз.

– Почему отец выбросил все документы мамы?

Тетя Кристин вздохнула.

– Твой отец не был идеален, Салли.

Теперь я тоже начала это понимать. Подростком я была очень упрямой, но мама заставляла делать то, чего мне не хотелось. Сейчас, после практически двух лет терапии, я могу оценить, насколько отчаянно мама пыталась интегрировать меня в общество, заставляя вступать во всякие кружки и ходить на школьные праздники и дискотеки. Но отец всегда брал над ней верх и позволял мне делать то, что я хочу, и постоянно вел записи. Припоминаю, как подслушала одну из их ссор, и мама крикнула на отца: «Это не твой объект исследования, это наша дочь!»