– Экстравагантно? Интересное выражение.

– Вы находите, мисс?

Он был намеренно уклончив. Любопытно, почему?

– Что вы имеете в виду?

Моррис улыбнулся.

– Просто они довольно… бойкие. Нельзя ни на минуту оставлять их без внимания. Пару раз они устраивали беспорядки, приходилось их утихомиривать.

– Ясно.

Лицо Морриса было совершенно непроницаемо. Вот бы выяснить, что скрывается за его безупречными манерами и показным дружелюбием? О чем он думает на самом деле?

– Если хотите что-то узнать о Таре, побеседуйте с горничной, – не прекращая улыбаться, посоветовал молодой человек. – Похоже, горничные всегда в курсе всего, что происходит в колледже. От них ничто не ускользнет.

– Учту, спасибо.

– Если вам больше ничего не нужно, мисс, не стану вам мешать. Спокойной ночи.

С этими словами Моррис вышел за дверь, осторожно ее придержав, чтобы не хлопнула.

Наконец-то этот долгий утомительный день закончился и Мариана осталась одна. Устало опустившись на кровать, она взглянула на часы. Девять. Пора было ложиться, однако Мариана понимала, что не уснет: она еще не пришла в себя после сегодняшних треволнений и нервного напряжения.

Распаковывая вещи, Мариана наткнулась на книжицу, которую дала Кларисса, и, взяв ее в руки, уселась на постель. Она уже читала In Memoriam, когда училась в университете. Как и многих, ее слегка пугала длина произведения. Поэма состояла более чем из трехсот строк, и Мариана очень гордилась тем, что все-таки ее осилила. В ту пору книга не затронула в ее душе никаких струн, ведь Мариана была молода, влюблена и счастлива. Грусть, страдания и меланхолия казались ей чуждыми.

Видимо, Кларисса решила, что теперь книга произведет иное впечатление. Почему? Из-за Себастьяна?

Из предисловия, написанного одним литературоведом прошлого века, Мариана узнала, что у Альфреда Теннисона было трудное детство: всем известно о так называемой «дурной крови» Теннисонов. Отец поэта много пил, злоупотреблял наркотиками и чрезвычайно жестоко обращался со своими многочисленными детьми. Братья и сестры Альфреда страдали депрессией и психическими расстройствами. Почти все они плохо кончили: кто угодил в сумасшедший дом, кто совершил самоубийство. В восемнадцать лет Альфред сбежал из дома и, подобно Мариане, попал в Кембридж – в чудесный мир красоты и свободы.

Здесь он обрел любовь. Точно неизвестно, дошло ли у них с Артуром Генри Галламом дело до интима, но их отношения в любом случае были полны романтики: встретившись однажды, ближе к концу первого курса, Альфред и Артур не расставались ни на секунду. Они часто гуляли, держась за руки. Однако несколько лет спустя, в 1833 году, Артур умер от аневризмы.

Вероятно, Теннисон полностью так и не оправился после этой потери. Утрата сокрушила его. Он весь отдался боли, перестал следить за собой, мыться и причесываться. Целых семнадцать лет горевал и писал лишь обрывки стихов – отдельные строчки, четверостишия и эпитафии, посвященные Галламу. В конце концов он собрал все наброски воедино, в одну огромную поэму, и опубликовал под названием In Memoriam A. H. H. Она была признана величайшим произведением английской литературы.

Устроившись поудобнее, Мариана принялась читать и вскоре осознала, что слова эти, откровенные и искренние, живут в ней, будто их произносит не Теннисон, а она сама. Словно каким-то образом поэт узнал и озвучил ее собственные чувства:

Как и Мариана, через год после смерти любимого Теннисон посетил Кембридж. Бродил по тем же улицам, где они ходили вместе, и ощущал, что «все так же, но не так». Стоял у комнаты, где раньше жил Галлам, и видел «чужое имя на двери».

И вдруг среди обилия стихотворных строф Мариана наткнулась на знакомые строчки, настолько известные, что они стали частью самого английского языка.

На глаза навернулись слезы. Она опустила книгу и взглянула в окно, но, поскольку уже стемнело, увидела лишь свое отражение. Смотрела на себя, и по щекам стекали крупные капли. «Что теперь? Куда идти? Что делать?»

Зои права: она действительно пытается спастись бегством. Но где найти приют? В Лондоне, в осиротевшем доме рядом с Примроуз-Хилл? Так ведь это больше не родной кров, а просто нора, в которую можно забиться…

Внезапно вспомнилось, что Зои сказала ей у церквушки. Племянница и здесь не ошиблась: Себастьян действительно хотел бы, чтобы Мариана осталась в Кембридже, чтобы она не отступала и боролась до конца.

Так что же?

Мысли снова вернулись к профессору Фоске и его речи в Мейн-Корте. Да, именно речи – слишком гладкой, явно заранее подготовленной и отработанной. Но у него есть алиби. А значит, Фоска, скорее всего, невиновен, если только он не заставил студентов его выгораживать, что вряд ли.

И все же…

Почему-то картинка не складывалась.

Тара утверждала, что Фоска грозился ее убить, и спустя несколько часов ее нашли мертвой…

Пожалуй, стоит задержаться на пару дней и выяснить детали отношений Тары и профессора. Ничего, Фоска потерпит.

Раз уж полиция им не заинтересовалась, то, в память о Таре, установить правду должна Мариана. Хотя бы потому, что больше некому.

Сегодня я вновь не мог заснуть, слишком был возбужден и взвинчен. «На взводе», как сказала бы мама. Поэтому, оставив тщетные попытки погрузиться в сон, отправился гулять.

Бродя по пустынным улицам города, я встретил лису. Застигнутая врасплох, она испуганно на меня уставилась.

Раньше я никогда не подходил к лисам так близко. До чего восхитительное создание! Какая шкура, какой хвост! А глаза, вперившиеся в меня… Я заглянул в них и… что же я увидел?

Сложно описать. Словно чудо сотворения мира, целая вселенная отразились в этих очах в то мгновение, словно я лицезрел самого Господа Бога. На секунду меня охватило странное ощущение присутствия чего-то неземного. Как будто бог стоит здесь, рядом, и держит меня за руку.

Внезапно я почувствовал, что всякая опасность миновала. На меня снизошли спокойствие и умиротворение. Гневная лихорадка отступила, сознание стало ясным. Вместе с восходящим солнцем во мне поднималось все лучшее, что есть в душе, просыпалось мое доброе альтер эго.

Но вот лиса метнулась прочь и исчезла. Солнце осветило горизонт. И бог пропал. Я вновь остался один, разделенный надвое.

Не желаю больше быть собственным двойником. Хочу стать цельным человеком.

Там, на улице, в ранних солнечных лучах, меня вдруг посетило ужасное смутное воспоминание: точно такое же утро. Заря. Тот же красноватый свет. То же чувство раздвоенности.

Это было давно.

Но когда?