Рядом с центром, почти незаметный в складке, крошечный белый значок – местная достопримечательность, как гласит ключ в левом нижнем углу. Ты щуришься. Сколько времени ты не проверяла зрение? Как долго твое здоровье пущено на самотек, а тело стареет быстрее обычного?

«Колодец желаний». Вот что написано маленькими черными буквами возле номера страницы с дополнительной информацией. Ты листаешь. Колодец построен много веков назад, к нему приходили семьи с просьбами о хороших урожаях и здоровых малышах. Рядом с исторической справкой – фотографии.

Рассыпающиеся камни. Ржавая цепь. Мох повсюду, где только может расти, и даже там, где не должен.

Колодец, который вы проехали в тот день, по пути от дома к центру города и обратно. Рядом с коровами «Братьев Мясников».

Сосредоточься. Найди масштаб карты. Сделай расчеты. Быстрее. Давай же. Сможешь ли ты добежать туда? Кто знает. Ты не представляешь, на что способно твое тело.

Не отвлекайся. Посмотри на карту. Изучи ее. Давай. Живо. Вспомни изгибы и повороты: налево, налево, направо и прямиком мимо стада «Братьев Мясников». Вернись назад. Примени к карте. Уменьши масштаб, затем снова увеличь. Вот где ты находишься.

Теперь ты знаешь. Знаешь наверняка.

И еще кое-что. В конце одного из путеводителей, «Секреты долины Гудзона», припрятан свернутый лист бумаги с нацарапанным списком. Имена. Адреса. Время. Места работы. Бумага плотная и желтая, чернила фиолетовые. Он писал на ней давно. Наверное, когда переехал сюда с женой и, возможно, с ребенком. Когда избрал этот город своим проектом, превратил его в свою игровую площадку. В пространство, где он будет жить вне подозрений, в мир, приспособленный для его нужд.

Он давным-давно наблюдает, изучает всё и вся. Обустраивая место, где ему все сойдет с рук.

Достигнув дна коробки, ты возвращаешь предметы в том же порядке, в каком нашла. Проверяешь и перепроверяешь.

Сверху доносится звук. Голос.

– Рейчел?

Черт! Не отец, так дочь… Ты замираешь. Девочка не знает, где ты. Что, если пойдет искать? Ты составляешь коробки обратно одну на другую. Вытираешь руки о джинсы. Оглядываешься вокруг, выискивая что-нибудь – оправдание, идею, что угодно.

Дверь наверху лестницы открывается. Через несколько секунд Сесилия внизу, рядом с тобой.

Чувствует ли она их, отцовские секреты, витающие в воздухе? Слышит ли женские голоса, шепчущие в темноте, умоляющие тебя, ее – всех, кто захочет слушать, – помнить о них?

– Привет, – говорит девочка, – я тебя искала.

«Ну вот и нашла», – хочешь сказать ты.

– Как насчет прогулки? – спрашивает она. – Я как раз собиралась выгулять собаку. Недалеко, только до реки и обратно.

Река. Очевидно, она имеет в виду Гудзон, если верить путеводителям и карте. Та же река, вдоль которой ты бегала в городе.

– О… Спасибо, – говоришь ты, – но я не могу. Я должна… э-э… сделать кое-какую работу. Наверху.

– Ладно, забудь. – Она замолкает и оглядывается. – Ты что-то искала?

Ты напрягаешь извилины.

– Да. Мне понадобились… батарейки, но я ни одной не нашла, поэтому решила посмотреть здесь. Неважно. Мне не к спеху. Не беспокойся.

Девочка прислоняется к садовому стулу.

– Знаешь, я тоже сюда прихожу.

– Правда?

– Ага. Ночью. Я просто… Мы храним тут кое-какие мамины вещи.

Молчи. Пускай выговорится. Ей нужно, чтобы кто-то выслушал.

– Глупо, – продолжает Сесилия. – Но я скучаю по ее запаху. По другим вещам тоже, хотя у нас есть фото и видео. А вот ее запах вспомнить труднее. Так что иногда я прихожу сюда, достаю один из ее старых свитеров и… сижу с ним немного. – Она смотрит на тебя. – Глупо, да?

– Вовсе нет. Ты просто скучаешь по ней.

О чем ты умалчиваешь: после того как ее отец тебя забрал, ты была не в состоянии дышать, думая о маме. Тебе пришлось вообще отбросить мысли о своей семье, потому что было слишком больно, а ты не могла позволить себе расклеиться.

– Папе лучше об этом не знать, – говорит Сесилия. – Он бы не понял. А если б понял, это причинило бы ему боль. Так что я прихожу сюда ночью, когда он спит.

– Ночью?

– Да, – отвечает Сесилия, потупившись. – Жду, пока он… пока все уснут. И тогда иду. Стараюсь вести себя тихо, но пару раз он меня слышал. Однажды спросил. Я сказала, что иду в ванную.

Слова льются из нее потоком, как будто копились уже давно.

– Я вынуждена красть ключ, – негромко говорит девочка – приходится затаить дыхание, чтобы услышать это. – Каждый раз. Хотя мне это не нравится. – Она качает головой. – Папа оставляет его на ночь в кармане куртки. Он не знает, что я знаю. Он ненавидит, когда трогают его вещи.

Прежде чем ты успеваешь открыть рот, она спрашивает:

– Как ты сюда попала?

Ты хватаешься за самую легкую ложь:

– Дверь была открыта. Наверное, он забыл запереть.

Ты на секунду задерживаешь дыхание. Что, если ложь слишком очевидна? Что, если девочка выведет тебя на чистую воду? Но Сесилия округляет глаза.

– Ого… Серьезно?

Ты киваешь с бесстрастным лицом.

– Наверное, отвлекся, – говорит она.

Ты собираешься сказать: «Да, точно, он занятой человек и не может помнить обо всем на свете», но Сесилия вновь подает голос. Ей охота выговориться, сбросить с плеч груз признаний. Есть вопросы более насущные, чем замки́ и то, помнит ли о них отец.

– Я вынуждена менять скотч, – говорит она. – На коробках. Каждый раз. Старый выбрасываю в школе, чтобы он не видел.

Ты хочешь уверить ее, что всё в порядке – ключ, клейкая лента, остальное. Хочешь расспросить подробнее о ключах и местах, где отец их прячет.

Но она еще не закончила.

– Я не хочу причинять ему боль.

– Своему отцу?

– Ага.

Ты размышляешь над ее словами. Девочка приходит сюда ночью, когда считает, что никто не слышит.

Шаги. В коридоре, ночью. Ты полагала, что это он. Делает ей больно. Это было бы логично… Ты верила, что он ломает все, к чему прикасается.

Ты ошиблась? Неужели все это время ты слышала девочку, навещавшую призрак матери в подвале?

– Вы с ним очень близки, да? Я хочу сказать, между вами двумя, похоже, сильная связь. Если ты понимаешь, о чем я.

Она кивает. По-прежнему не глядя на тебя.

– Да. Теперь нас только двое. Он не идеален, но и я тоже. Он так старается быть для меня всем, понимаешь?

Ты киваешь.

В этом что-то есть. Столь же осязаемое, как твой старый кашемировый свитер под пальцами, столь же неоспоримое и тяжелое, как пистолет в ладони.

Это больше, чем преданность, больше, чем чувство долга, которое дети испытывают по отношению к родителям.

Такая крепкая связь, что ты не смогла бы ее разорвать, даже если б захотела.

Он возвращается в ресторан. В четверг, как и прежде. Улыбается мне. Когда я отдаю обратно кредитную карту, его пальцы касаются моих. Но они холодные. Мертвые. Как будто никогда больше не будут держать меня, словно самое желанное, самое любимое существо в мире.

В пятницу вечером на ужин приходит судья. Он усаживается в баре на свое излюбленное место. Говорит, здесь более непринужденно. Можно смешаться с толпой. За столом, в полном одиночестве, ему неуютно.

У меня в голове созрел план. Тайный умысел под налетом благородства. Волнительное ощущение и немного опасное.

Эйдану сначала не понравится, но, если я правильно разыграю карты, он оценит.

– Нам нужно сделать что-нибудь еще.

Судья поднимает голову, словно только сейчас заметил мое присутствие.

– Для семьи Эйдана, – говорю я. – Они столько пережили… Не представляю, каково пришлось его дочери.

Глядя в пространство над моим плечом, судья обдумывает мои слова. Судья Бирн. Три десятилетия на посту. Каждые четыре года его имя вносится в избирательные бюллетени. Каждые четыре года его будущее в руках города. Ему важно не только чтобы люди его любили, но чтобы знали, что он тоже их любит.