– А вы сами смотрите?

– Я нет, но всегда найдутся любители. Господа и дамы стали завсегдатаями «Сияния радуги», нам нужно было бороться за аудиторию бедных студентов, рабочих, пусть даже совсем низший класс – это все я говорил господину Цэню. Но он не слушал и в конце концов попал под дурное влияние – занялся спекуляциями.

– Понимаю его логику: за счет спекуляций он хотел компенсировать убытки кинотеатра. Но это глупо.

– Именно. Эта шайка дала ему немного заработать в самом начале, но только для того, чтобы пустить пыль в глаза и потом сорвать куш. Я как-никак несколько лет провел в Шанхае и лучше всех понимаю, как искусно работают эти мошенники. Приманивают легкой наживой, а потом ты тонешь в долгах все глубже и глубже, пока окончательно не остаешься без гроша в кармане. Но он не слушал, никого не слушал, в конце концов уволил меня и с концами погряз в биржевых играх да спекуляциях с госзаймами. И что сейчас? Кинотеатр обанкротился, он сам в долгах как в шелках, а если бы послушал меня, не пал бы так низко…

Я уже допила виски, наелась и прекрасно понимала, что слушать его дальше – пустая трата времени.

– Вы же и сами знаете, что, даже если бы господин Цэнь послушался вас, «Золотой феникс» все равно, скорее всего, прогорел бы?

– Верно, конечно, у нас не было шансов, ни единого. – Он продолжал пить, как будто это был единственный способ выразить свои чувства. – Но послушай он меня, не пристрастился бы к спекуляциям и по крайней мере не набрал бы столько долгов.

– Тогда какая вам разница? Вы все равно потеряли бы работу и превратились в пьяницу, ровно такого же, каким стали сейчас.

– Разница есть, госпожа Лю, вы не понимаете главного. Будь так, на вашем месте сейчас сидел бы господин Цэнь и мы вдвоем с ним опрокидывали бы бокал за бокалом и на чем свет стоит поносили «Сияние радуги». Его накоплений хватило бы, чтобы мы упились до смерти, все равно пьяницы долго не живут. В этом и разница.

– Ну, моих пяти цзяо вам хватит на то, чтобы пить до закрытия ресторана, – сказала я, встав и посмотрев на него сверху вниз. – До свидания, директор Ху, желаю вам спокойной ночи.

На обратном пути я купила у мальчишки-газетчика «Восточный вестник».

Еще не было восьми, когда я вернулась в агентство и решила позвонить в поместье Гэ в половину девятого. Опыт подсказывал мне, что это самый подходящий час.

Чтобы убить время, я развернула газету на письменном столе и принялась за чтение.

Первая полоса, как обычно, пестрела рекламой. Самая новая кухонная утварь, самые новые товары для матери и ребенка, велосипед самой последней модели. Книжная лавка на грани банкротства рекламировала новый перевод французского романа, а только что открывший магазин европейского платья сообщал о стоимости пошива мужских костюмов и женских ципао[245]. Единственное, что меня немного заинтересовало, – реклама квадратных бутылок Johnnie Walker[246], но этот магазин продавал только оптом, от двадцати штук. Впрочем, если угощать клиентов, особенно самых докучливых, не красным чаем, как я привыкла, а крепким алкоголем, то, возможно, и стоит купить ящик или два.

Я листала дальше и увидела броский заголовок: «Четвертый день забастовки на прядильной фабрике „Благоденствие“». Эта фабрика принадлежит Гэ Тяньси, и, как сказано в статье, он два дня провел там, пытаясь успокоить рабочих, но так ничего и не добился; а когда вернулся домой, рабочие устроили стычку с полицией, и многих арестовали. Остальные статьи сообщали о последних происшествиях в нашем административном центре: безымянный труп на берегу реки, серия краж в порту и почти каждодневные случаи казнокрадства и мошенничества. В нижнем углу страницы поместили краткую сводку о ситуации на севере[247], за тысячи ли от нас, и звучало все совсем не оптимистично.

На третьей полосе, по обыкновению, находилась статья о традициях и нравах зарубежных стран, автором которой была моя единственная подруга Кэрол Бай. Для этой и подобных статей она просто-напросто переводила материалы из North China Daily News[248] и другой англоязычной прессы, удаляя абзацы, которые противоречили нравственным ценностям китайцев.

Оставшиеся страницы занимали публикуемые по частям романы писателей «мандаринок и бабочек»[249], почти все – истории любви между сыном богатых родителей и девушки из бедной семьи. Я никогда не любила эти романтические истории, в которых главную героиню соблазняют и бросают, и не стану их почитательницей даже после нескольких бокалов вина.

За четверть часа я прочла всю газету и подняла глаза на напольные часы у стены: секундная стрелка медленно и с огромным трудом двигалась вперед, как будто встречала огромное сопротивление на каждом новом делении. Если ждать до половины девятого, мне придется прочесть газету еще раз, а то и дважды.

Поэтому я отбросила сомнения, нашла в блокноте записанный ранее номер и позвонила в поместье Гэ. Мне ответила женщина средних лет голосом, в котором сквозили настороженность и недоверие:

– Да, это резиденция Гэ.

– Я одноклассница Гэ Линъи, мне нужно кое-что у нее спросить.

– Одноклассница? Кто именно?

По ее тону было понятно, что она знает многих одноклассниц Гэ Линъи – если не всех. В целях безопасности мне не оставалось ничего другого, кроме как солгать, что я Ли Шуньянь с музыкального курса.

– Музыкального? – проворчали на том конце провода. – Вы что, учитесь пению?

– Я не пою, а играю на фортепиано.

– Похоже на то. С вашим-то голосом петь вы точно не умеете.

Отложив трубку, она позвала Гэ Линъи. Она кратко представила меня, словно читала надписи, выгравированные на бронзовом зеркале эпохи Хань: «Одноклассница, музыкальный курс, фамилия Ли».

Голос Гэ Линъи, взявшей трубку, оказался ненамного дружелюбнее.

– Ли Шуньянь? Ты зачем мне звонишь?

– Это я, частный детектив.

На том конце провода на мгновение замолчали.

– А, это вы. Я подумала, и правда Ли Шуньянь позвонила.

– Вы с ней не общаетесь?

– Она меня ненавидит, за моей спиной наверняка говорила обо мне гадости Цэнь Шусюань.

– Я говорила сегодня с Ли Шуньянь и все выяснила, – сказала я. – Цэнь Шусюань действительно приходила в общежитие в воскресенье вечером, забрала из комнаты деревянную шкатулку.

– Что за шкатулка?

– Похожа на дамский несессер, довольно старая, по-научному называется «туалетный ларец». Полагаю, это приданое ее матери.

– Главное, что не ее собственное приданое.

– Я также ходила к ней домой. Кинотеатр закрыт, ее приемный отец запутался в долгах, занимаясь спекуляциями, и, вероятно, скрывается где-то от кредиторов.

– Приемный?

– Цэнь Шусюань – приемная дочь Цэней. Я узнала, что она дочь подруги покойной госпожи Цэнь. Похоже, она не говорила вам об этом.

– Нет. – Голос Гэ Линъи слегка дрожал, но скорее не от удивления, а от злости на подругу. – И что, она скрывается где-то вместе с отцом?

– Вряд ли они вместе. Отец тоже не знает, где она находится, и в воскресенье вечером он звонил в школу и искал дочь. Но у меня есть предположение, довольно смелое, если позволите.

– Говорите.

– Отец остался без гроша за душой, кинотеатр заложен банку, он по уши в долгах. Но все-таки кое-что дорогое у него есть…

– Имеете в виду Цэнь Шусюань?

– Если продать ее в наложницы какому-нибудь богачу, можно получить выкуп тысячу восемьсот юаней. Такова рыночная цена, как я сегодня выяснила.

– То есть Цэнь Шусюань забрала тот ларец со своим приданым?

– Сомневаюсь, все-таки ее хотят продать, какое уж тут приданое. Скорее всего, она против такой «сделки» и решила сбежать, с собой у нее не было денег, вот она и вернулась в школу за своей шкатулкой. По словам ее соседки, внутри, вероятно, лежат драгоценности.