– Так значит, это ты заманил Мэна в засаду в Вест-Виллидже?

– Ага. Там, у склепа.

– Нет там никаких склепов в округе, – сказал я, понимая, что начинаю и сам говорить как наркоман.

– Да нет, там не фальшивка для туристов типа «тут похоронен Джордж Вашингтон», нет, ничего такого. Но уж вы мне поверьте, там первосортное кладбище всего в паре кварталов от того места, куда Йолло и Антон велели мне заманить Мэнни.

– И ты позвал его на встречу, даже зная, что они собираются его убить?

Паленый снова посмотрел на меня. Из глаз его все еще текли слезы, но улыбка превратилась в кривой оскал.

– Да.

– И ты говоришь, что делал подобное не однажды?

– Несколько раз они заставляли меня приводить им людей. А однажды я помог им дотащить туда Мориса Чепмэна.

– Покажи мне, где это.

Для наркомана путь был неблизкий, и шел он в своей манере. То плелся нога за ногу, то и вовсе останавливался. Говорил он немного, и у меня возникло ощущение, что задача эта посерьезнее, чем то, с чем он может справиться на одной дозе.

В квартале к северу от Кристофер-стрит на хайвее Вест-Сайд стояла заброшенная церковь. Я вспомнил о Мэле и о том, как зло бытует там, откуда должно исходить только благо.

В северной стене за возвышением алтаря забытого храма была металлическая дверь.

– Видишь кирпич с черным пятном вон там, над дверью? – спросил Паленый.

– Ага.

– Дотянись и вытащи его.

Дверь была широкой и высокой. Я еле дотянулся до края кирпича, но в конце концов расшатал и вытащил неплотно держащийся камень из кладки. На задней стороне его был приклеен скотчем затейливый ключ от скважины в ржавой, но все еще крепкой двери.

Я потянул створку на себя и готов уже был шагнуть вперед, когда Паленый сказал:

– Подожди-ка, бывший коп.

Он протянул внутрь руку и щелкнул выключателем. Загоревшийся фонарь осветил кирпичный внутренний двор. Двор кишмя кишел крысами всех цветов и размеров. Сотни грызунов стали видны в ярком свете.

Паленый тем временем набрал горсть камней размером с мячик для пинг-понга и швырнул в копошащийся меховой ковер.

Крысы шарахнулись. Несколько десятков проскочили в дверь прямо у меня под ногами с яростным писком, возмущенные тем, что кто-то потревожил их гнездо.

– Заходи быстрее, – поторопил Паленый и сам шагнул за дверь. – Знаешь, бродяги носом чуют, когда какая-то дверь открыта.

Мы вошли на освещенный двор, и Паленый закрыл за нами дверь на засов. Я обратил внимание, что для такого древнего здания засов на двери был слишком уж хорошо смазан.

– Тот ключ все еще у тебя? – спросил мой спутник.

– Ага.

– Вон там, зеленая дверь.

Метрах в десяти обнаружилась другая металлическая дверь, на сей раз медная, позеленевшая от времени.

– Открывай скорее, – подгонял Паленый. – Еще не хватало, чтобы какие-нибудь легавые заметили свет.

Я отпер дверь тем же ключом, отворил ее, и сейчас же Паленый погасил защищающий от крыс фонарь. Затем он зажег свет в вестибюле, куда мы вошли, и закрыл за нами дверь.

И только тогда я почувствовал тошнотворно-сладкий запах смерти. И думать было нечего, так мог пахнуть человеческий труп.

По длинной каменной лестнице мы спустились в комнату, где было сложено как минимум с десяток трупов. Комнатушка была почти как моя камера в одиночке, или как та кладовка в Куинсе, где убийцы собирались меня похоронить, или как укрытие, которое нашел для меня Мэлкворт, пока я в бегах.

Большая часть тел лежала здесь уже довольно давно. Плоть их была почти полностью съедена крысами.

Но наверху лежало тело, совсем некрупное, которое еще не полностью разложилось. На груди, вгрызаясь в гниющую плоть между ребрами, сидело две крысы. Не раздумывая я выхватил револьвер и пристрелил их.

Выстрелы прозвучали достаточно громко, но мы ведь были под землей в заброшенном здании.

– Ты спятил? – заорал Паленый. Это был единственный раз, когда он повысил голос.

Глядя на частично обнаженный череп, я увидел, как блеснул золотой верхний передний зуб.

– Джоанна Мадд, – пробормотал я.

– Ты ее знал? – спросил Паленый.

– Кто они были?

– Люди, которые мешали, – ответил Паленый. – Враги, те, кто умер от передозировки, и кого лучше бы не нашли.

– И кого-то из них привел сюда ты?

– Ты и меня пристрелишь, как этих крыс? – спросил он.

В голосе его не было страха. Он похож был на советского заключенного старого режима, которого приговорили к смерти уже давно, но он не знает, когда в затылок ему пустят пулю.

– Пошли отсюда, – проговорил я.

Мы поднялись по ступеням на крысиный двор, вышли из железной двери и заперли ее за собой. Ключ я оставил себе.

На пороге мы на миг задержались, кажется, для того чтобы бессознательно помолиться за упокой душ усопших. Со всех сторон из увивавшего стены плюща за нами следили десятки алчных красных глаз. Крысам очень хотелось, чтобы мы ушли.

– Что ты будешь делать с ключом? – спросил Паленый.

– Выброшу, – сказал я. – Если они не смогут войти, может быть, кто-то найдет следующее тело, и они попадутся.

На углу улиц Кристофер и Хадсон я отдал Паленому второй целлофановый пакетик и двести долларов.

– Спасибо! – как ребенок обрадовался он. – А я-то думал, ты врешь про вторую.

– Я стараюсь не врать людям, которые мне помогают.

Паленый кивнул, поглаживая карман, куда он спрятал наркотик.

– Валенс и Прэтт работали с кем-нибудь еще? – спросил я.

– Обычно нет. То есть и сутенеров, и детей они временами заставляли делать всякие гадости, но они все время были главными, если ты понимаешь, о чем я.

– А другие полицейские были?

– Нет, никогда.

– Точно?

Единственное, чего сейчас хотелось Паленому, – это забиться куда-нибудь, где он сможет вколоть себе дозу. Но он не хотел быть грубым со своим благодетелем, поэтому он собрался с мыслями.

– Однажды мне дали конверт и велели передать его одному парню возле здания ООН.

– Какому парню?

– Такой поганый коротышка.

– Белый? Черный?

– Белый в розовом костюме, который пах розами. Я запомнил, потому что обычно никогда не могу определить, чем именно пахнет парфюм, но это точно были розы.

– Что было в конверте?

– Я его не открывал. Потому что Антон дал мне его и сказал, что заплатит только тогда, когда я вернусь.

– И это все?

– К чему тебе это? И Антон, и Йолло уже мертвы, и все их дела закончены.

– Но в могиле было и свежее тело, – уточнил я. – Оно там пролежало от силы несколько дней. Кто-то, кто знал о делах ныне покойных полицейских, похоронил там эту женщину.

– Может, я позже что-то вспомню, – принялся спекулировать Паленый. – Знаешь, иногда, когда я сплю после дозы, у меня во сне какие-то детали складываются.

– Ну да, – сказал я. – Окей. Если что-нибудь вспомнишь, у Эстер есть мой номер.

– Может, мы могли бы заключить с тобой сделку?

– Может быть… если вспомнишь что-нибудь, что мне нужно.

Минуту или две мы стояли молча.

– Ты и правда вытащишь Мэнни из тюрьмы? – спросил Паленый.

– Так или иначе, – ответил я, еще сам не зная, что означают эти слова.

Наркоман воспринял это как прощание и пошел прочь. А я остался стоять на углу. Было почти три часа ночи. От воспоминания о братской могиле, которую мы видели, у меня тряслись руки.

Я знал, что сплю, потому что всю ночь слышал, как некий безымянный заключенный обещает изнасиловать и убить моих жену и дочь. Я чувствовал сырой холод, ощущал мохнатые лапки насекомых на коже. Мужчины кричали от безумия и боли. И непрекращающийся топот несчастных, ходящих по камерам в два с половиной шага длиной.

Разумеется, все это не могло быть реальным. Хоть я и находился в подземной келье, звуков страдания кругом не было и в помине. Не копошились в поисках любви или крови крысы, и не было слышно ничьих шагов.