На обороте снимка бисерным почерком было написано: «Год 55-й[271], фотоателье „Чжунхуа“». В нашем административном центре не было фотоателье с таким названием, зато на улице Наньцзин в Шанхае точно есть одно «Чжунхуа», я как-то проходила мимо, когда ездила туда по делам. Что до «55-го года», ближайший к сегодняшнему дню – это седьмой год Республики[272], то есть шестнадцать лет назад.

В записке, приложенной к фотографии, автоматической ручкой было написано:

Иероглифы и на конверте, и в записке были написаны твердым ровным почерком, не выдававшим ни малейших эмоций, и я с первого взгляда его узнала – все-таки только вчера вечером я видела этот же почерк в доме, где жила Изумрудная Луна.

Значит, это написала Цэнь Шусюань. Очевидно, ей угрожали.

Я все больше убеждалась в мысли, что сегодня я видела Цэнь Шусюань, которую столько ищу. Сначала она скрывалась от кредиторов отца, потом сбежала с возлюбленным, а теперь ее похитили. Право, незавидная у нее судьба. Что до младенца на фотографии – хотя все указывало на то, что это Цэнь Шусюань и что она – родная дочь Гэ Тяньси, доказательств у меня было недостаточно, и торопиться с выводами не стоило.

Я почти спрятала конверт в сумку, когда услышала снаружи резких визг тормозов, а потом еще и еще один. События, похоже, разворачиваются по худшему из возможных сценариев. После звука торможения послышались шаги человек четырех-пяти, судя по всему. Неприятный хриплый мужской голос у входа крикнул в мою сторону:

– Полиция! Бросьте оружие! Не пытайтесь оказывать сопротивление!

В том фильме, который я смотрела вчера в «Сиянии радуги», сцена, где двуличная жена погибает в беспорядочной стрельбе, снята, честно говоря, хуже некуда. Актриса играет фальшиво, бутафорское оружие совсем не похоже на настоящее, да и крови неправдоподобно мало – ясно, что экономили на реквизите. Будь у меня сейчас возможность достать револьвер и побежать к двери из цеха, я точно сыграла бы намного лучше.

Со вздохом я убрала конверт обратно в карман пиджака Ван Ци и осталась стоять на месте в ожидании ареста.

Снаружи, помимо «Форда» Ван Ци и «Ситроена», на котором приехала я, стояли еще две машины – полицейские. Та, что слева, – с открытым верхом, а в правой окна были завешаны такой плотной тканью, что с первого взгляда понятно – в ней под конвоем перевозят преступников.

Меня посадили в ту, что справа.

Сначала никто не собирался надевать на меня наручники, но, когда увидели в моей сумке револьвер и латунный кастет, передумали. Рядом со мной на заднее сиденье сел полицейский, по виду всего лет семнадцати-восемнадцати. Всю дорогу он чинно сидел на месте и, не отрываясь, смотрел вперед, словно подозреваемый, которого ему поручили стеречь, на самом деле водитель.

У дверей полицейского участка я встретила старого знакомого – инспектора Суня из сыскной полиции.

Я редко видела его одетым так нарядно: костюм безукоризненно выглажен, ботинки вычищены до блеска, все пуговицы на пиджаке застегнуты, кожаный ремень туго затянут, а на груди – все медали за проявленные на службе особые заслуги, что он когда-либо получал. Не иначе как подготовился к встрече какой-то важной персоны.

Хотя по должности инспектор Сунь был всего лишь заместителем, фактически именно он руководил всей работой сыскной полиции. Поговаривали, что капитан Ван, который никогда и не появлялся в участке, отошел от дел, чтобы поправить здоровье, почти сразу, как получил эту должность, но недуг оказался неизлечимым.

– Госпожа Лю! Во что вы на этот раз ввязались?

– Знаете некоего Ван Ци, правую руку Гэ Тяньси?

– Знаю, конечно.

– Его убили, а я оказалась рядом с трупом.

– Работник с мукомольной фабрики услышал выстрел, решил, что опять неприятности на прядильной фабрике «Благоденствие», вот и вызвал полицию. Я отправил своих людей – а они привезли вас.

– При чем тут «Благоденствие», его застрелили в каком-то заброшенном цехе.

– Место значения не имеет, главное – люди. – Он вытащил из кармана сигарету, чиркнул спичкой и несколько раз глубоко затянулся. – Нужно известить уважаемого господина Гэ.

Тут стоящий рядом полицейский встрял в разговор с вопросом, надо ли меня сегодня допрашивать.

– Спешки нет, – сказал инспектор Сунь. – Отведи ее в камеру номер семь, допросим завтра утром.

Я была частой гостьей в полицейском участке, но под стражу меня брали впервые. Полицейский повел меня по пустынному коридору, потом по двору размером не больше внутреннего дворика в частном доме, и наконец мы вошли в двухэтажное здание пепельного цвета. В ярко освещенном помещении пахло чем-то тухлым.

Следуя указаниям инспектора Суня, он привел меня в камеру № 7 и открыл железную дверь. Сверху на двери было маленькое зарешеченное окошко, но внутри все равно было темно и почти ничего не видно.

– Сегодня ночью придется вам как-нибудь здесь устроиться. – С этими словами он расстегнул наручники и легонько толкнул меня внутрь, потом закрыл дверь и добавил: – Присмотрите за своей сокамерницей, она почти при смерти.

Несколько секунд я стояла, не двигаясь, давая глазам привыкнуть к темноте. В тусклом свете, проникающем из коридора сквозь оконце в двери, я рассмотрела камеру. Маленькая, никакому поэту не хватило бы места тут расхаживать в поисках вдохновения. Пол устлан рисовой соломой, на противоположной стене – окно с железными решетками. В одном углу стояла пиала с водой, в другом – ночной горшок, от которого невыносимо воняло.

У стены я разглядела сокамерницу, о которой говорил полицейский.

Одетая в лиловую блузу и черные брюки, она лежала на полу, но изодранная одежда почти не закрывала ее тело. Сквозь дырки виднелись кровоточащие раны, судя по виду, от ударов плетью. Ногти на всех десяти пальцах рук были на месте, но, присмотревшись, я увидела, что они все в кровавых подтеках. Обе ноги сломаны ниже колен и изогнулись в неестественном положении. На голых ступнях виднелись бордовые ожоги.

У нее была короткая стрижка, какие носят школьницы, пропитанные кровью и по́том волосы прилипли ко лбу. Лицо опухло до неузнаваемости, только левый глаз был открыт. Нос тоже был сломан, и кровь залила всю нижнюю половину лица.

Моих поверхностных знаний в медицине хватило, чтобы понять: эту ночь она не переживет.

Девочка медленно повернула голову в мою сторону, ее лицо, и без того изуродованное, исказилось судорогой. Я услышала, как она скрипит зубами от боли: на это простое движение, поворот головы, ушли все ее силы.

– Воды… – прошептала она.

Я взяла стоящую в углу пиалу и подняла на уровне с носом, принюхалась. Никакого странного запаха – похоже, просто вода. Я поднесла пиалу к ее губам, но она стала быстро, словно ее пронзил спазм, качать головой.

«Наверное, она спрашивает, кто я такая», – подумала я.

Я опустила пиалу, сказала свое имя и чем занимаюсь. Она больше не обращала на меня внимания и шумно дышала. От каждого вздоха раны, покрывающие все ее тело, словно еще расширялись. Не в силах больше смотреть на ее страдания, я полезла в карман плаща за потрепанной пачкой сигарет, в которой почти ничего не осталось, достала две последние, разорвала и высыпала табак на ладонь.

Помню, когда я жила в Америке, мне рассказывали, что жевательный табак оказывает слабое болеутоляющее действие. Не знаю, правда ли это, но в безвыходной ситуации приходится идти на отчаянные меры.

Свободной рукой я разжала ее губы и засыпала в рот табак.

– Пожуй, только не глотай.

Из последних сил она сделала несколько жевательных движений и остановилась. Я поднесла бумагу от сигареты к ее рту, чтобы она могла выплюнуть табак, но она вместо этого проглотила все за раз.