– Раз приют не подарил вам никаких хороших воспоминаний, почему же вы настояли, чтобы приехать сюда?

– Сама не знаю, просто чувствовала, что нужно здесь побывать.

– Может, эти двадцать тысяч юаней помогут улучшить условия жизни воспитанников – тогда ваша поездка будет не зря.

– Остается только надеяться на это.

Перед отъездом Гэ Линшу не пошла в кабинет настоятеля попрощаться, просто попросила одну из монахинь передать ему, что уезжает.

Сев в черный «Форд», она почти сразу уснула, а может, просто притворилась, чтобы со мной не разговаривать. Спала она очень изящно: опершись щекой на левую руку, тыльной стороной правой ладони поддерживая левый локоть и слегка наклонившись всем телом вперед. Она не просыпалась, пока мы не приехали в поместье Гэ, и ни разу не упала на меня.

Мы вошли в гостиную, где Гэ Линъи играла на рояле все те же произведения Шуберта. Увидев нас, она побежала навстречу, но ее лицо немного порозовело, словно она была очень недовольна своей игрой.

Гэ Линшу поздоровалась с двоюродной сестрой и, потирая заспанные глаза, сказала, что пойдет в свою комнату и еще немного поспит.

В гостиной остались только я и Гэ Линъи.

– Госпожа Ван велела передать вам это.

Она взяла лежавший на фортепиано конверт и протянула мне. Я вытянула руку, но она медлила и не разжимала свою.

– Госпожа Лю, могу ли я тоже нанять вас на один день? На следующее воскресенье…

– Нанять меня для чего?

– Вам ничего не придется делать, просто придете к нам в гости.

– Я все-таки частный сыщик, а не куртизанка, я не хожу по гостям за деньги.

– Мне нужно кое-что с вами обсудить. – Она покраснела. – Я могу обсудить это только с вами.

– Раз зовете в гости, то просто пригласите меня, к чему тратить деньги и нанимать меня на работу?

– Верно, да. Так вы придете, госпожа Лю?

– Вам однажды досталось от матери по моей вине, так что я перед вами в долгу, – сказала я. – Если приглашаете, я не могу отказаться.

– В следующее воскресенье вы свободны?

– Свободна. Я столько подарков в знак благодарности получила, что до конца месяца планирую отдыхать от работы.

– Замечательно. – Гэ Линъи наконец разжала руку и отдала мне конверт с пятьюдесятью юанями. – Воскресенье, одиннадцать часов, договорились? Только я не смогу прислать за вами шофера, ничего? Вы доберетесь самостоятельно?

– Я только что купила новый велосипед и как раз хотела выяснить, как он едет в гору. Только переживаю, велосипед – это не символ бедности? Швейцар меня не прогонит?

– Конечно нет, раньше по выходным я тоже часто ездила на велосипеде.

– Вы и вправду умеете все на свете.

– Так меня учит мать, – с горечью улыбнулась Гэ Линъи. – Она всегда требует от меня одного: я должна уметь делать все то, что умеют окружающие, что бы это ни было. Но и я в ответ ставлю ей условие.

– Какое же?

– У меня должно быть все то, что есть у других.

– Тогда, как представится возможность, я научу вас стрелять из пистолета.

– Ловлю на слове! – Гэ Линъи задумалась и сказала: – В следующем месяце мне исполняется шестнадцать. Может, мне попросить госпожу Ван подарить мне пистолет на день рождения?

Перед моим следующим визитом в поместье Гэ произошло кое-что любопытное.

В четверг мы с Кэрол встретились за обедом. В кои-то веки это она меня пригласила, и мы пошли в ту же кофейню, которая едва сводила концы с концами, рядом с редакцией.

А после обеда Кэрол показала мне фотографию.

Это был снимок молодой женщины: в светлом платье, подол струится по полу, волосы были завиты и уложены в прическу, давно вышедшую из моды. Правая часть фотографии представляла собой пустое белое пространство. Из пустоты к плечу женщины тянулась чья-то рука – зрелище довольно пугающее. Я долго вглядывалась в снимок, прежде чем поняла, в чем кроется разгадка.

Фотографию, очевидно, пересняли с другого снимка, и фотограф закрыл правую часть оригинала белым листом бумаги. Если присмотреться, можно было заметить зернистость на всех светлых участках, словно покрытых кляксами, а все темные цвета были черными как смоль.

«Фотография-оригинал, скорее всего, была напечатана в газете», – сообразила я.

– Узнаешь женщину на фотографии?

Я посмотрела на нее еще раз. Да, я не ошиблась: то самое сочетание бровей-полумесяцев, идеальных круглых карих глаз, широкого лба, острого подбородка и угловатых скул.

– Женщину с такой внешностью я видела лишь однажды – и тоже на фотографии. Это покойная жена Гэ Тяньси и родная мать его вновь обретенной дочери, не так ли?

– Человек, который прислал фотографию, сказал то же самое.

– Да что случилось-то?

– Фотографию прислали в редакцию вчера около полудня. А ближе к вечеру раздался звонок: мужчина назвался отправителем и сказал, что женщина на фотографии – покойная супруга Гэ Тяньси и что давным-давно в Шанхае она зарабатывала на жизнь далеко не благопристойным ремеслом. Он сказал, что у него на руках неопровержимые доказательства и он готов обсудить условия, если газете это интересно. Такие вопросы я не вправе решать сама, поэтому не стала вешать трубку и спросила совета у главного редактора. Он решил, что, хотя навряд ли информация достоверная, проверить все же не мешает.

– Когда и где вы договорились встретиться?

– Сегодня в три часа в кофейне «Миллер».

– Что от меня требуется?

– Наведи справки об этом человеке: кто он, чем занимается. И если он действует по чьему-то поручению, нужно вывести их на чистую воду.

– Если доказательства, которые у него есть, – правда, вы напечатаете об этом статью?

– Печатать или нет – забота главного редактора. Впрочем, мы не впервые сталкиваемся с подобной ситуацией. Так уж заведено, когда редакция получает скандальные сведения, касающиеся какого-нибудь важного лица, главный редактор перво-наперво спрашивает, сколько тот готов заплатить за молчание. Дело оказывается на страницах газеты, только если не удается договориться о цене.

– Это разве не шантаж?

– Вся пресса, по сути, так и работает. – С этими словами Кэрол достала из кармана плаща ключи от машины и покрутила ими перед моим лицом. – Знаешь, откуда у редакции этот «Ситроен»?

– Теперь знаю.

Мы посидели еще немного и в два часа отправились в кофейню «Миллер».

Хотя и расположенные в одном и том же портовом квартале, разделенные всего двумя улицами, кофейни отличались друг от друга, как небо и земля. Гул царившего в «Миллере» оживления слышался уже на подходе к кофейне. Внутри, словно это был популярный танцевальный клуб, звучали смех и разговоры на фоне джазовой музыки в духе декаданса.

К счастью, несмотря на оживление, свободные места были: все-таки будний день и послеобеденное время. Кэрол зашла внутрь первой и выбрала место в укромном уголке. Я зашла спустя некоторое время и села за столик недалеко от нее.

Я заказала чашку горячего какао и попросила официанта принести мне англоязычную газету.

Отправитель фотографии оказался очень пунктуальным и ровно в 14:58 зашел в кофейню.

Ему было лет тридцать, одет в опрятный европейский костюм из хлопка, на голове – серая фетровая шляпа, в руках портфель. Небольшая полнота была ему к лицу: нос, похожий на головку чеснока, мясистые губы, глаза-щелочки скрывались за стеклами круглых очков с черной оправой. Он выглядел добродушным и скромным, но не тупым – самая подходящая для таких дел внешность.

Из-за шума в кофейне до меня доносились только отрывки их разговора с Кэрол. Мужчина отказался даже намекнуть, что за «доказательства» у него есть, и пытался сторговаться на более высокую цену. Боюсь, он и вправду действует по поручению некоего другого лица. Наконец Кэрол, сославшись на то, что не может сама принять решение и должна посоветоваться с главным редактором, велела ему перезвонить в редакцию вечером.

Он, похоже, остался доволен таким исходом и, давая Кэрол понять, что счет оплачивает она, поднялся с места и пошел к двери. Я бросила на стол пригоршню мелочи – ровно столько, сколько стоило какао, и тоже вышла из кофейни.