– Ну вот.

Горелка выключается. На мгновение ты теряешь его из виду, твое зрение больше не приспособлено к темноте.

Он хватает тебя, приковывает наручниками к кровати. Теперь ты спишь на матрасе. С тех пор, как оправилась после леса. Пока за дверью стихают шаги, горячий пластик пульсирует на запястье, как призрак его хватки.

Что-то здесь не клеится. Зачем вообще позволять тебе бродить по дому? Конечно, у него есть гарантия в виде GPS-трекера на твоем запястье, постоянное напоминание о его пристальном наблюдении даже издалека. Но к чему обременять себя твоими передвижениями?

После его ухода ты лежишь в темноте с открытыми глазами. Ты превращаешься в потолок, скучную белую плоскость, на которой не задерживается взгляд. Но если его убрать, дом рухнет. Все полетит кувырком.

Сесилия.

Что она сделала, девочка, которая читает книги, говорит «пожалуйста» и «спасибо», смотрит на него с такой любовью? Девочка, которая и не подумала бы доставить хлопоты, прилежная, дисциплинированная, милая и преданная?

Что ты сделала, милое солнечное дитя, что он боится оставить тебя без присмотра хотя бы на несколько часов?

Он попросил Рейчел следить за мной. Естественно. Я не виню ее за это, и, по правде, его тоже. Мой папа – беспокойный человек. Он даже начал носить пистолет дома. «Никакого оружия в доме», – говорила мама. Но ее больше нет, и некому укротить его паранойю, поэтому мы имеем то, что имеем.

Возможно, на его месте я поступила бы так же. Я имею в виду, попросила бы кого-нибудь присмотреть за моим ребенком. Мама всегда говорила: «Когда у тебя появятся дети, поймешь».

Я пыталась его убедить, что подобное больше не повторится.

Это произошло после маминой смерти. Дня через три я вернулась в школу. Все на меня глазели. Думали, что я не вижу, но невозможно было не заметить, как они шепчутся, расступаются передо мной, будто столкновение грозит катастрофой.

Ненавижу эту школу. Я перевелась два года назад, и мне здесь не нравится. Единственный плюс: каникулы длиннее, чем там, куда я ходила раньше. В предыдущей школе все шло хорошо, пока однажды вечером отец не пришел домой с родительского собрания вне себя и стал расспрашивать меня об учительнице математики, мисс Роллинз. Оказалось, что она расспрашивала его о нас, нашей «домашней жизни», как выразился отец, и все такое прочее. Это было до маминой смерти, но уже после того, как болезнь вернулась. «Может, она ничего такого не имела в виду, – сказала мама. – Просто проявила участие». Папа ответил, что есть тонкая грань между участием и любопытством, и мисс Роллинз ее пересекла. Он решил, что мне надо перевестись. А через неделю нашел другое место – в независимой школе в соседнем городе, где мы никого не знали.

Так или иначе, я вернулась на занятия после маминой смерти, и все пошло наперекосяк. Я хотела домой. Но дом означал папу, а мне не улыбалось торчать рядом с ним. Я хотела побыть одна, хотя бы несколько часов.

Я его люблю. Разумеется. Просто рядом с ним я чувствовала, что должна держаться молодцом. А у меня больше не было на это сил.

Я дождалась окончания третьей перемены. Затем вместо того, чтобы пойти на алгебру, ушла. Меня никто не видел. Я пешком добралась до вокзала. Меня никто не остановил, поэтому я купила билет через терминал и села на «Амтрак»[176].

Я прижалась лбом к окну. При каждом рывке поезда голова билась о холодное стекло, вибрация отдавалась в теле. Несколько минут спустя я вновь почувствовала, что дышу.

Я не тупая и знала: отец взбесится. Вот почему я вышла в Покипси. План заключался в том, чтобы купить обратный билет и вернуться, пока никто не спохватился. Но когда я стояла в очереди к терминалу, подбежал папа, схватил меня за плечи и развернул к себе. Я стукнулась подбородком ему в грудь, прикусив губу, – в суете отец не заметил. Он то крепко обнимал меня, то отстранял, заглядывая мне в лицо, а затем притягивал обратно.

– Что-то случилось. – Это не был вопрос. Скорее, горькая констатация факта. – Что ты сделала. Почему. Зачем ты так поступила.

Завидев его, я удивилась, хотя вообще-то логично, что он меня нашел. Отец всегда был таким – «глаза на затылке», говорила мама, – особенно во всем, что касалось меня.

Мы вместе подошли к машине. Он не убирал руку с моей спины. Как будто боялся, что иначе я сбегу.

Папа не злился. Наверное, облегчение пересилило гнев. Он приготовил на ужин пастуший пирог. Мы ели молча. Только позже вечером он нашел слова.

Мы сидели в гостиной, смотрели фильм. Отец нажал на паузу и развернулся в кресле ко мне.

– Я запрещаю тебе делать это снова, – сказал он, уперев локти в колени, молитвенно сложив руки под подбородком. – Больше никогда. Ты меня слышишь?

Я кивнула, надеясь, что на этом все, однако отец продолжил.

– Ты не представляешь, что я почувствовал, когда мне позвонили из школы. Они едва не сообщили в полицию.

Только одно я не могла понять.

– Как ты узнал, где я?

– Твой телефон. Его можно отследить.

Это все объясняло. В школе народ постоянно скидывает друг другу метки вместо того, чтобы сказать, где находится, хотя в городе всего-то три места для встреч.

Папа еще не закончил.

– Ты не представляешь, что могло произойти. – Голос у него был тихий, дыхание прерывистое, учащенное. – Что, если б я потерял тебя навсегда? Кто-нибудь мог… И что тогда?

Я попробовала вмешаться:

– Папа…

Но он будто не слышал.

– Начали бы поиски. Перерыли бы дом. Мои вещи. Твои вещи. Тебя искали бы повсюду. – Он потер виски и повторил: – Ты не представляешь, что могло произойти.

Это был единственный раз, когда я видела страх в отцовских глазах. И все из-за меня.

Вряд ли он пошел бы на такое. Слишком рискованно. Однако этот человек оставил наручники открытыми. Отвез тебя в город. Верит в стены, которыми ты окружена.

Он входит в комнату, отстегивает тебя от кровати, жестом велит идти вниз. За завтраком никаких разговоров о школе, никаких расспросов о контрольных, оценках или записок к такому-то учителю.

Начались рождественские каникулы.

Ты доедаешь тост. Он встает, его дочь тоже. Сегодня у нее есть время помочь с уборкой. Ей не нужно бежать наверх чистить зубы, спешить обратно со школьной сумкой на плече.

Ты тоже помогаешь, молча. Когда последняя кофейная чашка убрана в посудомоечную машину, он захлопывает дверцу и поворачивается к дочери.

– Не забудь выгулять собаку в обед. Не отходи далеко от дома. – Смотрит на тебя через плечо. – Я заскочу, если смогу.

Сесилия сдерживает вздох.

– Папа, мне тринадцать, а не три, – напоминает она. – Я не спалю дом, обещаю.

Наконец он уходит. Ты слышишь, как пикап трогается с места. Впервые в доме только ты и Сесилия.

В параллельной вселенной, которую он создал для нее, ты отдыхаешь от работы. К настоящему времени вы сошлись на том, что Рейчел, твое альтер эго, не поддерживает близких отношений с семьей. В праздники она торчит дома. Взяла отпуск на диване.

Сесилия поворачивается к тебе. Слишком вежливая, чтобы тебя игнорировать, слишком застенчивая, чтобы не ощущать скованности.

– Ну так… какие у тебя планы? – спрашивает она.

Ты на секунду задумываешься. Чем бы занять Рейчел?..

– Ничего особенного. Валять дурака.

Молчание, потом она вновь подает голос:

– Ты не очень общительная, да?

Девочка хмурится, как будто высказала вслух потаенную мысль и теперь переживает, не обидела ли тебя. Между вами витает воспоминание о ее презрительной насмешке в тот вечер, когда ты пыталась вытащить Сесилию из дома. «Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь».

– Я не в плохом смысле, – быстро добавляет она. – Просто… Неважно. Все нормально.