Потасовка. Громкие голоса, столкновение тел. Ты закрыла глаза, инстинктивно. Сжимаешь кулаки. «Дыши. Вдох-выдох. Ты все еще жива».

– Эйдан, мне очень жаль, – говорит полицейский. Лязг металла, щелчок застегнутых наручников. Когда ты вновь открываешь глаза, отец Сесилии стоит со сведенными за спину руками, скованными запястьями, склонив голову. Притихший. Наконец-то.

– Теперь вы.

Полицейский протягивает руку, и тебя бросает в жар. Руки на твоей спине, холодный металл на коже. Снова. Возможно, отныне это твоя судьба. Где бы ты ни оказалась, там будет человек с наручниками, требующий протянуть запястья.

– Хорошо, – объявляет офицер. – Теперь можем поговорить.

Приближается еще одна фигура в синем.

– Ты займись ею, я займусь им, – велит женщина молодому полицейскому. Кивнув, он подталкивает тебя вперед.

Ты оглядываешься через плечо. Сесилия. Ты хочешь знать, что будет с ней.

Краем глаза видишь, как она делает шаг вслед за отцом. Третий офицер – старше, сам почти годится ей в отцы – останавливает девочку.

– Побудь здесь, – говорит он и вроде бы прибавляет «дорогая». Ты слышишь «папа», «несколько вопросов». Когда полицейский указывает на пустой стул, Сесилия кивает.

С другого конца комнаты он тоже оглядывается. Отец.

Мужчина в наручниках.

Перехватывает твой взгляд.

В нем сквозит признание неизбежного, еле уловимое «разумеется». Как будто он ждал. Все это время ждал, что ты его предашь.

Вот как все должно закончиться, хочешь сказать ты.

Мы оба в наручниках, а между нами – девочка. На свободе.

Комната маленькая, без окон. Стол, флуоресцентные лампы, папка. Стойкие запахи пота и растворимого кофе.

Ты наслаждаешься всем этим. Пространством, где воздух ему не принадлежит.

– Садитесь, – говорит полицейский.

Ты садишься.

– Мне нужно вам рассказать… – начинаешь ты, однако он перебивает.

– Что там произошло? Кто вы такая? Откуда знаете Эйдана?

Ты делаешь вдох. По коже бегут мурашки. «Я к тому и веду, – хочешь сказать ты. – Пытаюсь вам объяснить. Я держала это в себе пять лет, и время пришло. Вы должны меня выслушать. Вы должны мне поверить.

Обещайте, что поверите. Обещайте, что после того, как я расскажу, все закончится».

То, как он только что произнес его имя. То, как извинялся, надев на него наручники. «Мне очень жаль, Эйдан». Приятели. Двое давних знакомых.

«Эйдан Томас? – скажет молодой коп по телевизору. – Отличный парень. Из тех, кто всем нравится. Вежливый. Если у тебя сломалась машина, он тут как тут с аккумуляторными проводами. У нас никогда не было с ним проблем. Он со всеми ладил».

«Слушайте, – хочешь сказать ты. – Как насчет сделки? Я дам вам дело века. Я изменю вашу жизнь, если вы измените мою».

Глядя на него, ты делаешь глоток спертого воздуха. Следующие слова нужно произнести с прямой спиной и высоко поднятой головой. Без колебаний. Ты ждала этого пять лет. Комнату без него, звук своего голоса и пару ушей, желающих выслушать.

– Офицер… – начинаешь ты. Голос тягучий, как сироп, каждый слог дается с большим трудом.

Ты должна это сказать.

Вспомнить звук, ощущение во рту.

Твое имя.

Запретное, как ругательство.

Ты не произносила его пять лет.

Даже в мыслях. Это было опасно. В сарае. В любое время, когда он находился рядом. Ты боялась, что он услышит звуки в твоей голове. Почует обман, сокрытую от него часть тебя.

– Меня зовут…

Нет, лучше сначала. Нельзя все испортить. Все должно быть идеально.

Произнесенные тобой слова должны обладать достаточной силой, чтобы открыть двери и не дать им захлопнуться вновь.

– Офицер, – говоришь ты, на сей раз без запинки. – Меня зовут Мэй Митчелл.

Куда бы я ни пошла, его лицо преследует меня.

Забытое на скамейке в парке. У кассы в аптеке. Дома, на столе в гостиной, где Эрик накануне оставил экземпляр газеты. Я вернулась раньше, чем Юванда успела сказать ему, чтобы убрал.

Большинство газет использовали фото, сделанное в полицейском участке. Два городских таблоида заполучили пару семейных снимков. Один сделан много лет назад на вечеринке по случаю Хэллоуина, когда его дочь была еще маленькой. Эйдан, в ворсистом сером свитере, держит девочку за талию, пока она пытается достать зубами яблоко из воды; ее лицо размыто пикселями. Неопознаваемый ребенок самого узнаваемого человека.

Второе фото еще старше. Молодой Эйдан позирует рядом с женой перед их бывшим домом в лесу. Оба улыбаются в камеру. Женщина положила голову ему на плечо; он обнимает ее одной рукой. Очевидно, снимок сделан примерно в ту пору, когда они сюда переехали. Когда вместе смотрели в будущее, и им нравилось то, что они видели.

Прошло десять дней. Сначала никто ничему не верил. Новостные статьи выходили одна за другой, однако люди только качали головами. Потом он признался. В части из них, не во всех. Но большего и не требовалось.

Меня пытались допросить в первый же вечер. Сперва я ждала снаружи в своей машине. Ничего не происходило. Я зашла в участок, Эйдана нигде не заметила. Девочка сидела одна, на стуле. Когда я направилась к ней, меня остановила женщина-офицер и отвела в отдельную комнату.

– Вы знаете отца этой девочки? Эйдана Томаса?

Потом она произносила слова, которые не имели для меня смысла. До сих пор не имеют. Офицер продолжала спрашивать, но без толку. Я ничего не понимала. Меня знобило. Она сдалась и велела мне идти домой, сказав, что заедет завтра.

– Можно лучше я сама приеду?

Я не хотела, чтобы она появлялась в нашем доме. Не хотела втягивать Эрика и Юванду во все это. «Конечно», – сказала офицер.

Я сдержала обещание. Вернулась на следующий день. К тому времени прибыло ФБР. Чертово ФБР. По словам офицера, они принимали участие в расследовании. Не могла бы я с ними побеседовать?

Я согласилась. Мне было без разницы, с кем говорить. Женщина-офицер представила меня Агенту Как-ее-там. Я не расслышала имени, когда она впервые его назвала, а потом уже было поздно спрашивать.

Без разницы, как ее зовут. Важно только то, что я ей сказала, и эти факты неизменны. Они останутся такими же навсегда.

В маленькой чересчур натопленной комнате я сидела с Агентом Как-ее-там и выкладывала все, что когда-то принадлежало только нам. В каждом предложении – предательство. Переписка. Та ночь в подсобке. Я тщательно подбирала слова, но есть вещи, которые нельзя приукрасить.

Агент Как-ее-там все записывала. Затем сказала, что я должна оставить телефон. И колье. Шарф она тоже забрала.

– Это всего лишь шарф. Какая разница?

Она покачала головой.

– Мы не знаем. Необходимо проверить. Возможно, это улика. Как и все остальное.

Я сняла шарф и отдала ей. По шее потянуло холодом.

– Кое-что еще, – сказала она. – Ночью мы обыскали дом. И нашли некоторые предметы, имеющие отношение к вам.

Меня это удивило. Я никогда не давала ему ничего, кроме коробки печенья.

Агент Как-ее-там склонилась над разделявшим нас столом.

– Вам интересно узнать?

Настала моя очередь качать головой.

– Сейчас это не имеет значения.

Кивнув, она перевернула страницу в своем блокноте и пробежала ее глазами так, будто сама не знала, что ищет.

– Слушайте. – Ее рука вновь опустилась на страницу. – Возможно, вы поможете мне понять. Каждый из опрошенных нами утверждает, что все любили этого человека. Или, по крайней мере, он у всех вызывал симпатию. Никто не может вспомнить ни одной ссоры, ни единого неприятного инцидента. Я так понимаю, что вы с ним были… очень близки.

Я промолчала.

– Мне кажется, – продолжила она, – люди любили его и доверяли, потому что он был обыкновенным человеком. Отцом, который возил дочь в школу, одевал и кормил ее, помогал жителям города. – Поерзав в кресле, агент поправила табельное оружие на поясе. – Не уверена, что женщина в аналогичной ситуации заслужила бы столько же симпатии. Вот и все.