Книги Цэнь Шусюань лежали на ее столе в беспорядке. Кроме учебников и изданий на английском языке, очевидно также служивших учебными пособиями, в подборке книг не было никакой логики, словно она покупала их с закрытыми глазами. Там были и сборник стихотворений In Memoriam Теннисона, и литография «Полного собрания китайской поэзии», изданная «Затерянной в горах библиотекой опавших листьев»[239], и даже роман о любовном треугольнике авторства некого писателя левого крыла.

– У вашей соседки широкий круг интересов.

– Вы об этих книгах? – Она мельком взглянула на соседний стол. – Наверняка все подарила Гэ Линъи, так что они показывают только ее интересы.

– Дружить с таким человеком, как барышня Гэ, должно быть, довольно утомительно: подстраиваться под ее интересы совсем не просто.

– Не думаю, что это так уж сложно, достаточно просто ничем не интересоваться.

– Как ваша соседка?

– Да, как моя соседка. – Она втиснула «Смысл и ценность жизни» среди других книг, рядом с «Теорией творческой эволюции» в переводе Чжан Дунсуня[240]. – Иногда я думаю, действительно ли все люди обладают сознанием и свободой воли, или только некоторые, а остальные живут, управляемые какими-то другими, физиологическими законами, словно ходячие мертвецы.

– «Иногда» – то есть когда общаетесь с Цэнь Шусюань?

– Да.

– Если у нее и вправду нет ни сознания, ни свободы воли, то она не будет возражать, если я загляну в ее вещи.

– Сомневаюсь, что вы что-то найдете, – сказала она. – Как бы то ни было, я прожила вместе с Цэнь Шусюань почти год и знаю, что она за человек. Она не ведет дневник, не пишет письма, не ходит к комендантше, чтобы позвонить родным. Из школы она всегда уходила только в компании с Гэ Линъи. Одежда в шкафу, кроме пары вещей, которые она привезла с собой из дома, – все подарила Гэ Линъи. И книги тоже. Если в ящике лежат какие-то безделушки, наверняка их тоже купила Гэ Линъи… Глянув на ее вещи, вы многое узнаете о Гэ Линъи, но о моей соседке, скорее всего, ничего.

– А шкатулку, о которой вы упомянули, ей тоже подарила Гэ Линъи?

– Вряд ли. Она принесла ее с собой, когда заезжала в общежитие, а тогда она еще не попала в окружение Гэ Линъи.

Все оказалось так, как и сказала Ли Шуньянь: я просмотрела вещи Цэнь Шусюань в шкафу, все выдвижные ящики, пролистала каждую книгу и тетрадь, но не нашла ничего и, более того, не увидела ни единой фразы на китайском, написанной ее рукой. Для церковной школы, где обучение ведется полностью на английском языке, в этом, конечно, не было ничего удивительного. Домашние задания на английском она писала твердым, ровным почерком, похожим на типографский шрифт, и нигде в ее письме не прослеживались ни эмоции, ни хотя бы малейшие детали ее личности.

– Где она раньше хранила ту шкатулку?

– В платяном шкафу. Я ни разу не видела, чтобы она ее доставала.

– Она специально вернулась в школу, чтобы ее забрать, и выбрала такой способ, чтобы комендантша ее не увидела. Шкатулка, должно быть, очень для нее важна, или же ей срочно понадобилось что-то оттуда.

– Возможно, она вышла замуж, – сказала Ли Шуньянь. – Может, это приданое, которое ей оставила мать. Я слышала, она умерла несколько лет назад.

– Если она вышла замуж, почему не сказала Гэ Линъи?

– На ее месте я бы тоже скрыла от Гэ Линъи. Барышня Гэ с таким трудом нашла себе тихую, покорную приспешницу и, узнав, что та собирается замуж, наверняка стала бы чинить препятствия. Так что лучше держать все в тайне. Госпожа Лю, позвольте дать вам совет. Если вас действительно наняла Гэ Линъи – лучше сейчас же откажитесь от расследования, если продолжите – всем будет только хуже.

Сказав это, Ли Шуньянь задернула шторы, зажгла единственную в комнате лампу, села за свой стол, открыла «Именитых викторианцев» и стала тихонько читать вслух.

Я поняла этот намек, что мне пора уходить, и сказала: «Я пойду», – а после добавила: «Спасибо!» Ли Шуньянь махнула левой рукой, не прерывая чтения, что я расценила как: «До свидания!»

На обратном пути я еще раз заглянула в комендантскую, та несчастная девочка еще не закончила переписывать школьные правила. Возможно, считая, что она недостаточно страдает, комендантша ткнула вязальной спицей в лист, указывая на ошибку. Девочка тяжело вздохнула, молча взяла чистый листок и начала переписывать все заново.

– Кстати, – обратилась я к комендантше. – Мне сказали, что в воскресенье вечером отец Цэнь Шусюань звонил сюда. Трубку взяли вы?

– Да, я. – Она продолжала вязать, низко опустив голову, и без раздумий ответила: – Я сказала ему как есть, что его дочери нет в школе.

Я спросила ее, что она думает о Цэнь Шусюань.

– Очень тихая, было бы намного лучше, если бы все пансионерки были такие, как она.

– А обычно шумно?

– Будет, когда вернется та неугомонная компания. Их сейчас нет.

Жаль, но увидеть оживление в общежитии мне было не суждено.

Когда я вышла из здания общежития, внутренний дворик полностью скрылся в закатной тени деревьев. Не сказать чтобы сегодняшнее расследование не дало совсем никаких результатов, – по крайней мере, я составила предварительное мнение о Цэнь Шусюань и выяснила вот что: почти никто ее по-настоящему не знал.

По длинной галерее я пошла к выходу с территории школы и остановилась поговорить с привратником.

Лет шестидесяти, хромой, с ослепшими глазами, привратник напоминал персонажа «Отверженных». Даже если он будет бежать со всех ног, догнать девочку-ученицу ему не под силу, поэтому школьное начальство, поставив его на эту должность, могло ни о чем не волноваться. Конечно, если в школу однажды вломится настоящий злодей, самое большее, что сможет сделать привратник, – вызвать полицию по телефону, стоящему на его столе.

Когда я подошла, он курил медную трубку, облокотившись на плетеный стул, и табак был такого плохого качества, что даже мне, курильщику со стажем, его запах показался отвратительным.

– В воскресенье вечером в школу пришла одна ученица и затем очень быстро ушла. Помните что-то такое?

Он сплюнул табак и медленно ответил всего одной фразой:

– Да кто упомнит, что было в воскресенье.

Я прекрасно понимала, что в общении с такими людьми, как он, серебро гораздо действеннее визитной карточки. Он взял пару медных монет, которые я ему протянула, и, с жизнерадостным видом полистав журнал посещений, нашел имя Цэнь Шусюань в колонке «8 апреля».

– Вспомнил. Приходила девочка, сказала, что забыла в школе какие-то вещи. Я попросил ее расписаться в журнале и пропустил.

– Что она несла в руках, когда уходила?

– Что-то прямоугольное, темно было, я не рассмотрел.

– В тот же день вечером в школу позвонили, верно?

– Подождите-ка, дайте вспомнить. – Подняв голову, он посмотрел на меня, словно раздумывая, не попросить ли еще денег, но, увидев, что я не спешу доставать кошелек, расстался с этой надеждой и ответил прямо: – Звонил мужчина, сказал, что отец пансионерки. Родители иногда так звонят, и я сразу перевел звонок на комендантшу общежития.

– Вы не спросили, чей он отец?

– Он не сказал, а я не спрашивал.

– И не доложили заведующей о том, что Цэнь Шусюань приходила в школу?

– Ученица пришла забрать вещи, что тут особенного? Зачем бы мне докладывать?

Похоже, ему никто не сообщил, что Цэнь Шусюань пропала, да он и сам не интересовался.

Мне подумалось, что истинный фасад школы для девочек Святой Терезы – вовсе не покрытые красным лаком большие ворота, не часовня и колокольная башня, что выглядывали из-за ограды, а этот неказистый старик, который стоял сейчас передо мной. Все посетители обязательно встречают привратника и сразу же понимают: пусть директор здесь – португальская монахиня, а названа школа в честь испанской святой, все равно это китайская школа.

Кинотеатр «Золотой феникс» на улице Цанли гораздо больше напоминал католический собор, даже более величественный, чем настоящая часовня в школе для девочек Святой Терезы. Разве что на крыше был установлен не крест, а флюгер в виде петуха, слепящий глаза в золотом закатном свете. Возможно, отсюда кинотеатр и получил свое название «Золотой феникс».