Однако, стоило подойти чуть ближе, всякий намек на величие храма исчезал без следа.
Обшарпанные стены были выкрашены в темно-желтый цвет так называемого средиземноморского стиля. Повсюду виднелись следы грязи и какие-то странные каракули. На торце здания когда-то была роспись, явно в европейском стиле, но и та давно стерлась – сейчас и не разглядеть, что там нарисовано. Даже на огромной каллиграфической вывеске в стиле Яня[241] исчезла пара черт, и превращение «Золотого» в «Того» было лишь делом времени.
На двустворчатой двери висел замок, а сверху был прикреплен листок желтой бумаги, на котором кто-то неаккуратно нацарапал: «Закрыто». Сбоку от двери была наклеена афиша нового фильма американской кинокомпании Metro-Goldwyn-Mayer «Тарзан – человек-обезьяна»: полуобнажённый мужчина одной рукой держался за свисающую с дерева лиану, а другой сжимал красивую блондинку с приоткрытым ртом. Внизу мелким шрифтом было напечатано: «Скоро в кино! Премьера 5 апреля». Хорошая реклама, жаль, что не оправдала себя.
Я обошла кинотеатр кругом и в переулке позади здания увидела ведущую на второй этаж железную лестницу. В конце лестничной клетки виднелась железная дверь, а перед ней – терраса площадью в пару квадратных метров.
Дверь охраняли двое мужчин. Один, крепкий и рослый, был одет в черного цвета халат. Бородатый, с сальными спутанными волосами, он выглядел свирепо. Сидя на корточках, он глядел на меня злобным взглядом. Второй, наоборот худой, был похож на заядлого курильщика опиума: глаза и щеки впали, лоб пересекал шрам. Темно-серый хлопковый костюм европейского кроя болтался на его исхудалом теле. Костюм, судя по всему, стирали несчетное количество раз, и ткань во многих местах полиняла. Со скучающим видом он прислонился к стене, без остановки качая одной ногой; на земле валялись окурки и спички.
Увидев меня, худой заговорил, обнажив гнилые зубы:
– Вы тут живете?
– Нет, я пришла забрать долг.
С этими словами я вытащила из кармана наполовину выкуренную сигарету Hatamen и протянула ему.
Желтыми от нагара пальцами он взял сигарету и зажал в зубах, вытащил из пиджака коробку шведских спичек, чиркнул и прикурил. Глубоко затянулся несколько раз, после чего внимательно осмотрел меня с головы до ног.
– Не знавал, чтобы нашим делом женщины занимались.
– Этот Цэнь и вашему хозяину должен денег?
– Что, твоему тоже задолжал?
Я кивнула.
– Мы тут сколько дней к ряду караулим, и никого из Цэней не видать. Зато уже несколько раз из других контор приходили за долгами. Не дурак этот Цэнь, раз столько сумел занять.
– Сколько он должен вашему хозяину?
– Две тысячи.
– Скорее всего, перепродавал векселя или госзаймы, – сказала я. – Последние два года всякая торговля заканчивается убытками, как-никак депрессия. В такое время заниматься спекуляциями – немудрено остаться без гроша.
– Вот и наш хозяин попался на его удочку, но подумал, раз уж у Цэня есть в городе недвижимое имущество, он не сможет так просто сбежать. А в результате? Все пороги оббили и только узнали, что Цэнь этот давным-давно заложил кинотеатр банку да выручил за него кругленькую сумму.
– Может, он уехал к себе на родину?
– Об этом мы тоже подумали. У них там сейчас орудуют банды, если дорожит жизнью – вряд ли он туда сунется. Наш хозяин говорит, как пить дать он где-то в городе, только непонятно, где прячется.
– Даже если вы его найдете, вряд ли ведь он сможет вернуть деньги.
– У него дочь есть, не захочет отдавать деньги – заберем ее в счет уплаты долга.
– Дочь стоит двух тысяч юаней?
– Тысячи, наверное, стоит, хоть немного возместим ущерб. – Он холодно усмехнулся и затоптал окурок. – Коли обычную девчонку продать в публичный дом, много, конечно, не выручишь. Но его дочка – другое дело, она, говорят, учится в школе Святой Терезы. Уж чего-чего, а богатеев, охочих за модой, сейчас навалом, и каждый мечтает о наложнице из какой-нибудь западной школы. Кто-то из них да раскошелится на выкуп за невесту!
– У меня предложение получше, – сказала я. – Если найдете дочку Цэня, лучше пойдите к племяннице Гэ Тяньси. Говорят, она дружит с девчонкой Цэнь, наверняка не пожалеет денег на то, чтобы спасти названую сестру от опасности.
– А ты откуда знаешь?
Я не ответила, достала сигарету и зажала зубами, вытащила из сумки керосиновую зажигалку и подожгла. Он, не отрываясь, смотрел на мою зажигалку – то ли хотел прочитать латинские буквы, выгравированные на корпусе, то ли оценивал пробу серебра. В конце концов он, кажется, про себя назвал цену, и цену не низкую.
– Хорошая вещица. – Он ткнул в зажигалку пальцем. – Среди нашего брата мало кто такой может похвастаться. На кого ты работаешь?
– Это тебе знать необязательно, но запомни мой совет. Жив или мертв этот старый хрыч Цэнь – никому дела нет, с ним делайте что пожелаете. Но если что-то случится с подругой барышни Гэ – двумя тысячами юаней вы дело не уладите.
С этими словами я повернулась и зашагала вниз по лестнице.
Понизив голос, он сказал своему товарищу, тихо, но я все равно услышала:
– Эту дамочку точно наняло семейство Гэ, старику Цэню не поздоровится.
Мне доставляло удовольствие общаться с такими типами, как этот. Людей, разбирающихся в безделушках, да с богатым воображением, легко одурачить: достаточно вытащить сигарету и зажигалку, чтобы заставить их говорить или, наоборот, замолчать. А вот с другими людьми, чтобы добиться похожего эффекта, и то с большим трудом, пришлось бы доставать такой же серебристый и блестящий револьвер кольт.
Но раз уж я знаю, что отец Цэнь Шусюань задолжал всем на свете, нужно искать в этом направлении; благо это нетрудно.
По улице Цанли я вышла к набережной и быстро дошла до своего агентства. Но заходить не стала, а сразу пошла к моему соседу Дин Саню.
Дин Сань держал частный банк на первом этаже: менял бумажные деньги, серебряные юани да медные монеты, а еще торговал разными вещицами со всей страны. Но все это было не более чем вывеской, а основные дела он вел на втором этаже, у себя дома. Кстати сказать, встретившись с ним в первый раз, я сразу догадалась, что он занимается ростовщичеством, и вовсе не потому, что я так уж сильна в методе Шерлока Холмса. Просто у Дин Саня нос как у настоящего еврея.
Постоянные клиенты, что приходили к нему за займами, обычно сразу поднимались на второй этаж; а тех, которые пришли впервые, встречали внизу его компаньоны и только потом провожали наверх. Когда, сидя в своей конторе, я слышала на лестнице шаги двух-трех человек, перемежаемые учтивыми «Сюда, пожалуйста!» и «Прошу вас!», – сразу понимала, что это клиенты Дин Саня.
Я подошла к выкрашенной в бордовый цвет двери. Мне показалось, что внутри кто-то разговаривает, но я все же постучала.
Встретить меня вышел компаньон лет тридцати – сорока. Он сказал, что хозяин занят с другим клиентом и просит меня обождать.
Я закурила и осталась ждать у двери. Спустя две выкуренные сигареты дверь снова распахнулась, из комнаты вышел мужчина средних лет в европейском костюме. Его каменное лицо было испещрено оспинами, и все-таки он не мог скрыть счастливое выражение. В правой руке он держал пухлый портфель. Вслед за ним вышел тот же самый компаньон и проводил его вниз.
Дверь никто не закрыл, я затушила сигарету и вошла.
Мой сосед Дин Сань сидел, вытянувшись, на кресле из красного дерева, спрятав обе руки в широких рукавах темно-синего «магуа»[242], словно спасаясь от холода, но при этом тяжело дышал, как мопс жарким летним днем. Увидев меня, он для приличия поднялся, а когда я села на стул рядом с ним, опустился обратно в кресло.
Вблизи я заметила, что губы у него потрескались, нос припух, кожа пожелтела, а лоб и подбородок покрылись сыпью. С нашей последней встречи он сильно постарел. Похоже, слишком много желающих приходили за деньгами, и он совсем замотался. Если депрессия продолжится и дальше, Дин Сань и его товарищи-ростовщики того и гляди заработаются до смерти.
