– Вы могли бы проверить отпечатки пальцев у Джуниора Форни.

– Кто он такой?

– Вышибала в забегаловке Джона. Может статься, что это он.

Вполне могло статься, что, когда я спускался по лестнице мэрии, это был последний момент моей жизни на свободе. Я до сих пор помню матовые стекла окон и мягкий свет.

– Кажется, все обошлось, Изи?

– Что? – Я поливал георгины и оторвался от своего занятия.

Оделл то и дело прикладывался к бутылке с элем.

– Дюпре в порядке, и полиция нашла убийц.

– Это так.

– Но знаешь, что-то беспокоит меня.

– Что именно, Оделл?

– Видишь ли, вот уже три месяца, как ты не работаешь и, насколько я понимаю, не ищешь работу.

Горная гряда Сан-Бернардино особенно прекрасна осенью. Ветры разгоняют смог, и от взгляда в небо захватывает дыхание.

– Я работаю.

– Ты работаешь по ночам?

– Время от времени.

– Что значит "время от времени"?

– Теперь я работаю на себя, Оделл. И сразу на двух работах.

– Да?

– Во-первых, я на аукционе купил себе дом и сдаю его внаем.

– Откуда ты взял столько денег?

– Компенсация за увольнение из "Чемпиона". И знаешь, не уплаченные за дом налоги оказались не так уж и велики.

– А что во-вторых?

– Я берусь за другое дело, когда мне нужно немного подзаработать. Частное расследование.

– Не ври.

– Я не вру.

– И на кого ты работаешь?

– На людей, которых знаю сам, и на людей, которых знают они.

– Например?

– Одна из них Мэри Уайт.

– И что же она тебе поручила?

– Рональд удрал от нее два месяца назад. Я выследил его в Сиэтле и сообщил ей адрес. Ее семья вернула беглеца домой.

– Что еще?

– Я нашел сестру Рикардо в Гальвестоне и рассказал ей, что Розетта с ним делает. Когда она приехала и избавила его от Розетты, я получил немного денег.

– Черт! – Оделл впервые выругался в моем присутствии. – А не кажется ли тебе, что это опасная работа?

– Кажется. Но, как известно, человек может лишиться жизни, переходя улицу. По крайней мере, я честно зарабатываю свои деньги.

В тот день мы обедали с Оделлом. Угощал я. Мы сидели в садике перед домом, потому что в Лос-Анджелесе было все еще жарко.

– Оделл!

– Я слушаю, Изи.

– Допустим, ты знаешь, что это плохой человек, вернее, ты знаешь, что он сделал что-то плохое, но ты не передал его в руки закона, потому что он твой приятель, как, по-твоему, это правильно или нет?

– Изи, друзья – это единственное, что у нас есть.

– Ну а если ты знаешь, что кто-то другой совершил проступок менее страшный по сравнению с проступком твоего приятеля, а ты сдал его в полицию?

– Считаю, что второму просто крупно не повезло.

Мы долго смеялись.

Подметать я всегда начинал с верхнего этажа. Дом на Магнолия-стрит, между Девяносто первой улицей и сквером, примерно в миле от Уаттса, трехэтажный, оштукатуренный, покрашенный в розовый цвет, – на двенадцать квартир. И на этот месяц все сданы. Я только-только смел пыль в аккуратную кучку, как услышал, что подъехал Мофасс в своем новом "понтиаке". Я был уверен, это он: у его машины барахлила коробка передач, и визг ее слышался за квартал. Хлопнула дверца, и Мофасс громко поприветствовал миссис Трухильо, постоянно торчавшую у окна на первом этаже. Лучшей охранной системы против воров и вообразить невозможно.

Мофасс обычно собирает квартплату с должников во второй четверг каждого месяца, поэтому я и затеял уборку сегодня. Меня беспокоили две затянувшиеся в тугой узел проблемы: деньги и закон. Мофасс был единственным из моих знакомых, способный просветить меня на сей счет.

Не я один услышал, как подъехал "понтиак".

Щелкнула дверная ручка, и в приоткрывшейся двери одной из квартир показалось бледное, печальное, с желтоватыми глазами и блеклыми губами лицо Поинсеттиа Джексон, высокой молодой женщины.

– Привет, Изи, – грустно произнесла она. Голос ее был высок от природы, но чтобы разжалобить меня, она почти пищала.

Меня замутило. Сквозь открытую дверь в коридор, который я только вымел, просачивалось зловоние курений из ее молельни.

Я поздоровался и тут же отвернулся, будто собранный мусор нуждался в особом наблюдении.

– Я слышала, приехал Мофасс. А ты?..

– У меня свои дела.

Она распахнула дверь и оперлась о косяк изможденным телом.

– Мне нужно с ним поговорить, Изи. Знаешь, я так слаба, сил нет спуститься по лестнице. Может быть, ты попросишь его зайти ко мне?

– Он собирает плату с должников, Поинсеттиа. Если ты не заплатила ему, сиди себе и жди. Он скоро сам явится, чтобы поговорить с тобой.

– Но у меня нет денег.

– Вот и скажи ему это. – Мне хотелось поставить на этом точку и приняться за уборку на втором этаже.

– А ты не мог бы поговорить с ним, Изи? Объяснить, что я больна.

– Да знает он, что ты больна, Поинсеттиа. Достаточно взглянуть на тебя.

– Может быть, ты все-таки замолвишь за меня словечко, Изи?

Она улыбнулась мне. Еще совсем недавно эта улыбка сводила мужчин с ума. Но прекрасная кожа Поинсеттии увяла, и от нее несло тленом, как от старухи, несмотря на благовония и духи. Хотелось сбежать подальше, и как можно скорее.

– Конечно, я попрошу его. Но ты же знаешь, что он не состоит у меня в подчинении. Как раз наоборот.

– Спустись к нему сейчас, Изи, – взмолилась она. – Попроси отсрочки на месяц или два.

Она не платила ни цента вот уже четыре месяца, но мне как-то неловко было напоминать ей об этом.

– Лучше я поговорю с ним потом. Да он взбесится, если я вдруг остановлю его на лестнице.

– Нет, ступай к нему сейчас, пожалуйста. Я слышу, он уже направляется сюда. – Она судорожно вцепилась в ворот своего халата.

Я тоже слышал. Три мощных удара в дверь, затем громкое: "Рента!"

– Хорошо, я спущусь к нему, – согласился я, взглянув на мертвенно-бледные пальцы ее ног.

Я смел пыль в совок с длинной ручкой и стал спускаться на второй этаж, подметая по пути ступеньку за ступенькой, и только начал сгребать мусор в кучу, как появился Мофасс.

Наклонившись вперед, он хватался правой рукой за перила и подтягивался вверх по ступенькам, сопя и хрипя, как старый бульдог.

Мофасс и впрямь был похож на старого бульдога в своей коричневой тройке. Он был толст, но крепко сложен, с покатыми плечами и мощными руками. Кожа – темно-коричневая, но словно подсвеченная изнутри. Зажатая в зубах или промеж сильных пальцев, у него вечно торчала сигара.

– Мистер Роулинз, – обратился ко мне Мофасс. Он не упускал случая подчеркнуть свое уважительное отношение к любому человеку, с которым ему случалось разговаривать. Несмотря на то что я числился у него всего лишь уборщиком, он неизменно величал меня "мистер".

– Мофасс... – обратился в свою очередь к нему я. Он требовал, чтобы все обращались к нему только так – по имени. – Хотелось бы кое-что обсудить с вами после того, как я закончу уборку. Может, мы где-нибудь пообедаем вместе?

– Ничего не имею против, – сказал Мофасс, прикусил свою сигару и, ухватившись за перила, ведущие на третий этаж, принялся втаскивать себя наверх.

А я вернулся к уборке и своим тревожным мыслям.

На каждом этаже дома на Магнолия-стрит в конце холла было большое окно, глядевшее навстречу восходящему солнцу. Я обожал это место. Утреннее солнце согревало холодные бетонные стены здания и заполняло светом начало моего дня. Я приходил сюда независимо от того, была работа или нет. Обычно миссис Трухильо останавливала меня у дверей и осведомлялась: "Что-нибудь не в порядке с водопроводом, мистер Роулинз?" И я сочинял, будто Мофасс велел осмотреть крышу или что Лили Браун видела мышку несколько недель назад и нужно проверить мышеловки. Безотказнее всего действовало упоминание о грызунах или насекомых. Миссис Трухильо была женщина чувствительная и не могла даже допустить саму мысль о том, что эти твари будут копошиться у нее под ногами.