– Янь… Чжисюн… – вдруг сказала она.

Я тут же наклонилась поближе, она еще раз повторила это имя: «Янь Чжисюн». Говорила она хоть и нечетко, но связно, потом замолчала и снова стала тяжело и громко дышать.

Я не знала, какими именно иероглифами пишется это имя, да и что она имела в виду, тоже непонятно. Но это были последние слова, которые я от нее услышала. Она больше не открывала глаза, дыхание становилось все слабее и слабее, и незадолго до рассвета она умерла. Я сидела рядом с ее телом и поначалу не могла справиться с охватившим меня гневом, но шло время, и гнев исчез, оставив после себя лишь чувство обреченности, как любое пламя нашей жизни в конце концов всегда превращается в пепел.

Когда железная дверь открылась в следующий раз, я пришла в себя и готова была спокойно встретиться с полицейскими.

Меня привели в допросную, где инспектор Сунь сидел за столом, потирая заспанные глаза, и ждал меня. Уверена, у него ко мне много вопросов – как и у меня к нему.

– Инспектор Сунь, какое преступление совершила та девочка, которая сидела в камере вместе со мной, что вы так сурово с ней обошлись?

– Что еще такое, это вы меня будете допрашивать?

– Не хотите отвечать, ну и ладно. Но когда вопросы будете задавать вы, я тоже могу не захотеть отвечать.

– Мы тут ни при чем, это господа из Нанкина так взялись за дело, – сказал он. – Девочку звали Хуан Юйин, она из богатой семьи, но сбежала из дома и устроилась на прядильную фабрику «Благоденствие», так еще и других работниц подстрекала устраивать беспорядки. Нанкинским господам она показалась подозрительной, и они решили ее допросить.

– Допросить – значит забить до смерти?

– Ну, это уж она сама виновата. Из Нанкина прислали совсем юнцов, сразу видно – новички. Сами не знают, где встать, когда подвешивают человека, вот она и лягнула их хорошенько раз-другой, им моча в голову ударила, они и распустили руки. Но на самом деле оно и к лучшему: если бы ее арестовали и отправили в Нанкин, еще больше б намучилась.

– Господа из Нанкина еще здесь, в нашем городе?

– Да, живут в гранд-отеле «Международный». Забастовка на прядильной фабрике «Благоденствие» много шуму наделала. Один день простоя – это убытки на тридцать – пятьдесят тысяч юаней. Господин Гэ Тяньси не мог сидеть сложа руки, вот и позвал подмогу из Нанкина.

– Вы их тоже позовете, чтобы меня допросить?

– Я ими не командую.

– Но Гэ Тяньси командует.

– Госпожа Лю, вы женщина неглупая, – проворчал он. – Мы вас заперли в камере с этой коммунисткой неспроста, а чтобы вы хорошенько подумали, что к чему. Ежели и вас на допросе подвесят, очень вас прошу быть благоразумной и следить за своими ногами.

Я прекрасно понимала, что он имеет в виду. Ван Ци – любимчик Гэ Тяньси, при нем нашли письмо, касающееся личной жизни Гэ Тяньси. Конечно, никто в полиции не смеет самовольно вмешиваться в это дело. Инспектор Сунь ведет со мной праздные беседы, но ничего не спрашивает о том, что произошло вчера, только потому, что тоже ждет указаний от Гэ Тяньси.

Тут дверь распахнулась, в кабинет вбежал полицейский и прошептал несколько фраз на ухо инспектору Суню. Я не слышала, что именно он сказал, но, судя по выражению лица Суня, новости были неплохие.

– Госпожа Лю, считайте, что вам повезло. Господин Гэ Тяньси желает лично с вами побеседовать.

Гэ Тяньси прислал за мной «Форд» модели А черного цвета.

Стоявший у дверцы водитель был до того тощим, что костюм европейского кроя висел на нем мешком, но в глазах светилась огромная мощь. Осмелюсь предположить, что, ежели был он оказался в Шанхае и связался с какой-нибудь бандой[273], трагическая смерть постигла бы его меньше чем через месяц.

Он хотел сразу доставить меня в поместье Гэ, но я настояла, что мне нужно заехать в мое агентство.

– Господин Гэ велел сразу отвезти вас к нему.

– Не можете же вы привести меня к своему господину в таком виде, это неприлично.

Услышав это, он оглядел меня с головы до ног – взглядом исключительно деловым, без малейшего намека на похоть, словно оценивал, есть ли надежда отремонтировать поврежденный автомобиль. Я сразу поняла, насколько жалко выгляжу.

Наконец он все же согласился сначала отвезти меня в агентство переодеться.

Пока мы ехали, я проверила содержимое сумки: револьвер, латунный кастет и керосиновая зажигалка были на месте, только в кошельке стало на несколько мелких купюр меньше, чем накануне.

Такова цена за то, чтобы целой и невредимой выйти из полицейского участка, так что спорить тут не о чем.

Вернувшись в агентство, я быстро умылась водой из-под крана, расчесалась и заново нанесла на волосы бриллиантин. Я сменила всю одежду, кроме нательного белья. Пришлось довольствоваться тем же плащом. Другой такого же фасона позавчера испачкался в грязи, и я еще не успела отнести его в прачечную. А вся остальная верхняя одежда была не по сезону.

Я скинула туфли, ноги, целый день и ночь запертые внутри, воняли, словно какое-нибудь блюдо аньхойской кухни[274], но времени помыться у меня не было, поэтому я просто надела чистую обувь.

Перед выходом я брызнула на себя пару капель розовой воды, которую мне подарила Кэрол. Разумеется, не забыла убрать в выдвижной ящик револьвер и латунный кастет, вместо которых вытащила и сунула в карман новую пачку сигарет Hatamen.

Богатый район на возвышенности, где располагалось поместье Гэ, раньше называли «лысой горой», которая пустовала еще во времена детства Кэрол. Помню, она рассказывала, что там водились дикие кабаны, которые время от времени забирались в жилые дворы. Сегодня же здесь возвышаются особняки и резиденции. Примерно в половине из них я бывала, но ни разу у меня не было возможности хотя бы одним глазком посмотреть на занимавший самый большой участок поместье Гэ.

Автомобиль поднялся в горку, заехал в железные ворота и остановился на ухоженной лужайке. Когда я вышла из машины, рядом уже стояла одетая в черное платье служанка.

Я огляделась: прямо передо мной раскинулся изысканный парк в европейском стиле, а справа – еще более изысканный по виду китайский сад. Но рассмотреть поближе у меня не получилось. Когда выходишь из темноты на яркий свет, глазам всегда нужно время привыкнуть к солнцу. Так и сейчас я словно из преисподней перенеслась в рай.

В глубине китайского сада виднелось озеро с изумрудными водами, вдоль которого росла мушмула. На дальнем берегу располагались в ряд одноэтажные белые здания с серой черепицей – наверное, традиционные постройки на родине Гэ Тяньси.

Служанка повела меня по усыпанной гравием дорожке вглубь европейского парка, утопающего в зелени, к двухэтажному особнячку в западном стиле.

Подойдя поближе, я увидела, что дом гораздо больше, чем мне показалось вначале: стены выложены темно-синим и красным кирпичом, треугольную крышу украшает огненно-красная черепица. На втором этаже в сторону парка выходила открытая терраса, на которой стояли горшки с деревьями и цветами, но всю красоту портили железные перила.

Террасу поддерживали бетонные столбы, выкрашенные в цвет дерева, позади которых скрывалась главная входная дверь кирпичного цвета.

Мы вошли и сразу же оказались в гостиной.

На самом видном месте стояла кожаная софа в стиле рококо, на которой спокойно могли бы усесться три человека. Рядом – два виндзорских стула, которые от софы отделял овальный кофейный столик из юньнаньского мрамора. У северной стены напротив входа стоял небольшой рояль, закрытый чехлом из темно-красного бархата, под которым пряталась черная кожаная скамейка. У восточной стены – камин, а на нем – белая фарфоровая ваза, но без цветов. Ваза совершенно не вписывалась в западноевропейский стиль, мне подумалось, что это вообще не ваза, а бутылка с импортным вином.

Потолок высотой в два этажа был выстлан панелями из натурального дерева и украшен вентилятором и люстрой в форме спирали.