Смерть и то, что за ней следует, очень интересовали меня с детства.

Наверное, с тех пор, как погиб Рекс.

С Рексом связаны мои самые ранние воспоминания. Великолепный пес – красивая черно-белая овчарка. Он безропотно терпел, когда я тянул его за уши или пытался сесть на него верхом, переносил все игры, которые только может придумать трехлетка. И каждый раз встречал меня с радостью и любовью, виляя хвостом. Он снова и снова показывал мне, что значит прощение.

А еще он показал, что значит смерть.

К тому времени, когда мне вот-вот должно было исполниться двенадцать, Рекс одряхлел и больше не мог справляться с овцами. Мама предложила отправить его на заслуженный отдых, а вместо него взять другую, молодую собаку.

Я знал, что отец терпеть не может Рекса. Иногда мне казалось, что он ненавидит нашего пса. Или он ненавидел маму? Она любила Рекса даже сильнее, чем я, – за его беззаветную преданность и неспособность разговаривать. Он всюду сопровождал маму, во всем ей помогал. И, как однажды выкрикнул отец в пылу ссоры, мама заботилась о нем куда больше, чем о родном муже, и кормила пса гораздо лучше, чем собственного супруга.

Я хорошо помню тот день, когда она предложила завести еще одну собаку. Мы были на кухне. Я сидел на полу и гладил Рекса, мама возилась у плиты, а отец наливал себе очередную порцию виски.

– Я не готов тратиться на двух псин, – ответил он. – Сперва я пристрелю эту шавку.

До меня не сразу дошло значение его слов. Мама покачала головой.

– Нет, – твердо отчеканила она. В кои-то веки мама была непреклонна. – Если ты его хоть пальцем тронешь, я…

– Что? – переспросил отец. – Ты мне угрожаешь?

Я уже понимал, что сейчас начнется. Надо обладать недюжинной храбростью и мужеством, чтобы защищать от отца кого-то, принимая огонь на себя. Именно так мама и поступила, решившись отстоять Рекса.

Как всегда, отец пришел в бешенство. Предчувствуя недоброе, Рекс вырвался из моих рук и выскочил из кухни. Мне бы броситься за ним, но я замешкался, а потом было слишком поздно. Я оказался в ловушке.

Отец грохнул об пол стакан, отшвырнул стол, едва не попав им в меня, и двинулся к маме. Она в ответ кидала в него тарелками.

Отец, размахивая кулаками, прорвался к ней прямо по осколкам. Мама уперлась спиной в столешницу. Ей некуда было бежать. И вдруг…

Она схватила огромный нож, которым разделывала овец, и поднесла к груди отца, целясь в сердце.

– Я убью тебя, – прошипела она. – Я не шучу.

Все замерло в онемевшей тишине.

Я осознал, что мама и правда способна его зарезать. К моему разочарованию, она этого не сделала.

Не проронив ни слова, отец повернулся и вышел, хлопнув дверью.

Несколько мгновений мама не шевелилась, а потом из ее глаз хлынули слезы. Это ужасно: наблюдать, как мама плачет. Я чувствовал себя совершенно беспомощным и слабым.

– Я сам его убью ради тебя, – сказал я.

Мама зарыдала еще горше.

А потом… мы услышали выстрел. И за ним – второй.

Не знаю, как я выбежал из дома, как очутился на лужайке. Все, что я помню, – лишь окровавленный Рекс на траве и удаляющаяся фигура отца с ружьем.

Я видел, как Рекса покидала жизнь. Его глаза остекленели, лапы одеревенели, язык посинел. Я смотрел на него, не в силах отвернуться. И уже тогда, в детстве, я чувствовал, что вид умирающей овчарки запечатлелся во мне навсегда.

Я зажмурился, но перед моим внутренним взором неизгладимым отпечатком стояло мертвое тело собаки и мягкая влажная шерсть, пропитавшаяся кровью.

Позже мы с мамой оттащили Рекса к выгребной яме и бросили туда – гнить среди смердящих тушек и требухи. И мне показалось, что вместе с Рексом в яме навсегда осталась и часть меня: то хорошее и доброе, что во мне было.

Я постарался вызвать слезы – и не сумел. Бедный пес ни разу не сделал мне ничего плохого, он дарил лишь любовь и доброту.

И все же я не мог даже его оплакать.

Вместо этого я научился ненавидеть.

Холодное, твердое зерно ненависти зародилось в моей душе, как алмаз в черной куче угля.

Я поклялся, что никогда не прощу отца. Однажды я сумею ему отомстить. Но сначала я должен был вырасти.

А пока, находясь во власти отца, я довольствовался фантазиями. В них отец страдал. И я тоже.

Запершись в ванной, спрятавшись в сарае или укрывшись на сеновале, где никто меня не видел, я мысленно покидал собственное тело и полностью отдавался воображению. В нем разыгрывались чудовищные сцены убийств: мучительных отравлений, кровавой резни и извлечений внутренних органов. Меня четвертовали, потрошили, пытали до смерти. Я истекал кровью.

Иногда я вставал на кровать и представлял, что языческие жрецы собираются принести меня в жертву, что они тащат меня к обрыву и сбрасывают в море, глубины которого так и кишат прожорливыми чудовищами.

Закрыв глаза, я спрыгивал с кровати.

И чудовища разрывали меня на части.

Мариана вышла от профессора, слегка пошатываясь.

И дело было не в алкоголе, хотя она и правда выпила лишнего. Книга с подчеркнутыми строчками повергла ее в шок. Похоже, озарение порой пьянит и кружит голову не хуже спиртного.

Мариана не могла держать это открытие в себе. Ей необходимо было им с кем-нибудь поделиться. Но с кем?

Она остановилась во дворике и задумалась. Разыскивать племянницу не имеет смысла: после их разговора Зои все равно не воспримет ее слова всерьез. Нужен кто-то, кто точно ее выслушает. Может, Кларисса? Вряд ли она захочет ей поверить…

Остается только один вариант.

Мариана вытащила телефон и набрала Фреда. Тот ответил, что будет счастлив с ней пообщаться, и предложил встретиться в «Гарди» через десять минут.

Кафе «Гардения», или попросту «Гарди», уже много лет не теряло своей популярности среди студентов. Оно специализировалось на греческой кухне и фастфуде, работало до поздней ночи и располагалось в самом сердце университетского кампуса.

Мариана двинулась вперед по извилистой пешеходной улочке и еще издали почувствовала запах шипящей на сковороде картошки фри и жареной рыбы. В крошечную кафешку вмещалось всего несколько человек; большинство посетителей брали фастфуд навынос и лакомились на открытом воздухе перед кафе.

Фред стоял у входа, под зеленым тентом, возле таблички с призывом: «Перекуси по-гречески!» При виде Марианы он радостно заулыбался.

– Привет! Хочешь картошки? Я угощаю.

От долетавших из дверей «Гарди» ароматов у Марианы разыгрался аппетит. Ведь она почти не притронулась к кровавому ужину у Фоски.

– Спасибо, с удовольствием.

– Одну секундочку, мисс!

Фред с готовностью ринулся внутрь и, споткнувшись о ступеньку, налетел на выходящего оттуда посетителя. Мариана невольно улыбнулась. Пожалуй, еще ни разу она не видела такого неуклюжего парня.

Вскоре Фред вышел из кафе, неся два бумажных пакетика с горячим картофелем фри.