– Но вы к нему не ходили?

– С чего бы мне к нему идти? Вы совсем не понимаете, что между нами произошло.

– Расскажете?

– Нет уж. – Она покачала головой и презрительно добавила: – Конечно не расскажу.

– Ладно. А что произошло между вами и барышней Цэнь?

– Ничего. Барышня Цэнь, она такой человек, ничем не интересуется, все ей все равно. С ней говоришь, а она смотрит оцепенелым взглядом и никак не реагирует, и не знаешь, слышит она тебя или нет.

– Но Ачжу был в нее влюблен?

– Может, и нет, вряд ли он был так уж к ней расположен. Может, просто подумал, что, если сблизится с барышней Цэнь, однажды приберет к рукам весь кинотеатр. Как-никак она единственная дочь господина Цэня.

– Он такой прагматичный человек?

– Кто его знает, я тоже не близко его знаю. Я билеты продавала, а он был подмастерьем киномеханика Чэня, мы не каждый день виделись. А в свободное время он путался под ногами у барышни Цэнь, а не со мной разговаривал.

– Где теперь, когда кинотеатр закрыли, работает этот киномеханик Чэнь?

– Он мастер своего дела, такому легко найти работу. Говорят, ушел к нашему заклятому врагу в «Сияние радуги».

– А вы почему не стали искать новую работу?

– Я уже в таком возрасте, когда надо замуж выходить. Мне не стыдно признаться: я пошла в «Золотой феникс», потому что люблю кино. Только вот стала кассиршей и с утра до ночи сидела в этой будке, словно в тюрьме, и кино совсем не смотрела. Смешно, правда?

– Вы очень красивая, с такой красотой продавать билеты – напрасно растрачивать ваш талант, вам нужно ехать в Шанхай и играть в кино.

– Вы, должно быть, шутите, госпожа Лю. Даже если бы мне пришла в голову такая мысль, семья ни за что бы не согласилась. Может, и разрешили бы поехать посмотреть мир, но никогда не отпустили бы работать на чужбине.

– А есть разница?

– Огромная, – сказала она. – «Повидать мир» значит, что я обязательно приеду обратно. А если уеду и устроюсь на работу где-нибудь далеко-далеко – домой уже никогда не вернусь. Даже если сама захочу – к тому времени репутация моя пострадает, внешность изменится не в лучшую сторону. В старом городе нет места тем, кто долго жил на чужбине. Вы еще что-то хотели спросить? Мне пора идти.

Она была в чем-то права. Точно так же и я в нашем административном центре всегда смогу заработать на кусок хлеба, занимаясь своим ремеслом, а уехать в Шанхай – значит играть с судьбой.

– Последний вопрос. Знала ли барышня Цэнь о том, что Ачжу устроился в часовую мастерскую после того, как его уволили?

– Он рассказал об этом мастеру Чэню, а тот по своей воле не стал бы ей говорить. Но если бы она спросила – не стал бы скрывать, не в его это характере.

– Она спросила бы, как вы думаете?

– Думаю, что не спросила.

По обеим сторонам улицы Фумэй располагались частные лавки, в том числе и единственная в городе часовая мастерская.

Напольные часы в моем агентстве принадлежали домовладельцу и еще ни разу не выходили из строя, поэтому до сих пор у меня не было необходимости наносить визит в лавку часовщика. Помню только, как Кэрол жаловалась, что у хозяина злобная физиономия, а характер под стать внешности. Талантам тоже не позавидуешь: настенные часы в их редакции чуточку отставали, несколько раз носили ремонтировать, но закончилось дело тем, что часы совсем встали.

Когда я вошла в лавку, внутри был только здоровяк с широченными плечами: вооружившись пинцетом, он сидел за прилавком и разбирал карманные часы.

Похоже, это тот самый хозяин мастерской.

Вся стена за его спиной была увешана часами самых разных моделей, а стрелки, часовые и минутные, двигались совершенно синхронно, это даже пугало. Секундные не были выровнены так же точно, и хаос резких механических звуков, сливаясь воедино, словно создавал вокруг непроницаемую стену. Не сомневаюсь, что только выверка всех часов на этой стене каждый день отнимает всего его силы.

Я подошла ближе и разглядела его плешивую, всю в жировых складках, украшенную оспинами голову и огромный гнойник на кончике мясистого носа. Поношенную белую рубашку, кажется, крахмалили когда-то давно, но только выглаженный воротник подходил по размеру под бородатую шею, а все, что ниже воротника, потеряло форму, искаженное спрятанным под тканью жирным телом. Не будь у него монокуляра в золотой оправе, всякий принял бы его за мясника.

– С чем пришли? – спросил он, даже не поднимая на меня головы.

Он говорил низким невнятным голосом, начисто лишенным каких-либо эмоций, словно этот голос изобрел господин Эдисон[251] и передал на фабрику Форда для серийного производства на конвейере.

– Хотела спросить вас об одном человеке.

– О ком?

– У вас есть подмастерье, не так ли? Тот, что раньше работал в кинотеатре «Золотой феникс»?

– А, вы про Ачжу? Зачем он вам?

Он ни на секунду не отложил часы, которыми занимался. Весь стол был покрыт большими и маленькими шестеренками, и меня стали одолевать сомнения, сможет ли он все их поставить на место и ни одну не забыть. Хотя при таком количестве деталей потеря одной-двух, наверное, не помеха.

– Хотела спросить у него, не знает ли он о местонахождении кое-кого.

– Не повезло вам, нет его, Ачжу отпросился на пару дней.

– Когда он вернется?

– Кто ж знает, – проворчал он. – Позавчера он вдруг заявил, что ему нужно пару дней выходных. Спросил его почему, он только промямлил что-то и не ответил, я и не разрешил. Так он сбежал ночью без спросу и вещи свои взял. Хорошо хоть, не украл деньги из мастерской, только одежду прихватил. Думаю, он уж не вернется.

– Он получил от кого-то известия, поэтому так торопливо ушел?

– В мастерской живут несколько подмастерьев, если бы ему кто написал – письмо пришло бы сюда. Но в тот день ему писем не приносили.

Внезапно меня осенила догадка. Я достала из сумки фотографию с закрытой половинкой и положила на стол.

– Не приходила ли в мастерскую вот эта девушка на снимке?

Он рассеянно глянул на фотографию, потом, словно что-то вспомнив, схватил ее пинцетом и поднес к глазам, внимательно рассмотрел и положил на место.

– Кто это?

– Дочь владельца кинотеатра «Золотой феникс» господина Цэня.

– По-моему, в тот день утром она приходила, наряд у нее был такой же. В мастерской было много посетителей, ни я, ни старшие подмастерья не могли отойти, и ее встретил Ачжу. Но она долго не пробыла и почти сразу ушла.

– Не было ли при ней деревянной шкатулки?

– Шкатулки? Не помню.

– О чем они говорили с Ачжу?

– Я не слышал, да они и парой фраз не обменялись. Так или иначе, девушка ничего не купила и в починку ничего не оставила. Думаете, Ачжу сбежал вместе с ней?

– Не уверена, но, возможно, это так. Меня наняли найти эту девушку с фотографии. – Я убрала снимок и задала следующий вопрос: – Откуда приехал Ачжу?

– Не знаю, по речи как будто местный. Когда мне его представили, сказали, он сирота.

– У него были друзья?

– Ни разу не видел, чтобы он с кем-то общался. Он человек замкнутый, чаще молчал, но работал расторопно. Я-то думал, что он вполне годится для часового ремесла, вот уж не ожидал, что он разыграет «ночной побег». Правду говорят, не суди по одежке.

– Можете описать, как выглядит Ачжу?

– Худой, лицо тоже тощее и вытянутое. Короткая стрижка, по-военному. Роста невысокого, глаза небольшие. Родинка на переносице, очень заметная. – Он усиленно пытался вспомнить что-то еще, но не сумел. – Не красавец, в общем.

Мне сложно было представить, чтобы «некрасивый» подмастерье так понравился кассирше, что она в него влюбилась, и уж тем более – что к нему за помощью обратилась единственная дочь знатного господина. Но пока мне оставалось только поверить часовщику на слово.

– Во что он был одет в тот день, когда сбежал?

– Белая рубашка, серые брюки в клетку, кожаные ботинки. Я всем подмастерьям выдаю такую форму – за свои, между прочим, деньги, – чтобы представительно выглядели, когда встречают клиентов. Ладно еще, у него рубашка из плотной саржи, старая, никому не нужна. Была б новая, я бы в полицию заявил.