– Ходят слухи, только и всего.

– Плохо дело, если это действительно так.

Она отступила на пару шагов и упала в кресло, не сводя глаз с висевшего рядом с книжным шкафом календаря. Такой календарь, в котором воскресенья не напечатаны красным цветом, в наши дни мало где купишь.

– Если она близко общалась с Гэ Линъи, то, более чем вероятно, и вправду натворила что-то такое, что запятнает честь школы. Нужно найти ее, и как можно скорее.

Хотя мадам Чэн и не ответила на мой вопрос, я уже поняла, что она думает о Гэ Линъи.

Найти музыкальный корпус было не сложно, поскольку он примыкал к стеклянной оранжерее.

На северной и южной стенах оранжереи были установлены огромные панорамные окна, на крыше – еще несколько стеклянных панелей. С первого взгляда было понятно, что строительство обошлось недешево. У каждого окна стояли горшки с разными луковичными растениями, между ними – несколько тропических деревьев, за которыми виднелись два круглых стола. Только вот внутри не было ни души, все-таки за стенами оранжереи вовсю цвела весна.

Музыкальный же корпус представлял собой простое двухэтажное здание оранжевого цвета, ничем не отличающееся от административного корпуса, из которого я только что вышла. На контрасте с оранжереей по соседству он не вызывал ни малейшего желания остановиться на нем взглядом.

По счастливому совпадению как раз в этот момент из здания вышли, держась за руки, две девушки. В свободной руке обе несли нотные листы – очевидно, тоже ученицы музыкального курса, – и я спросила у них, где найти Ли Шуньянь.

– В фортепианном классе номер четыре, как войдете, третья комната слева.

Двери фортепианных классов ничем не напоминали массивную дверь в кабинет заведующей по учебным делам. Звуки фортепиано разливались по всему коридору, как вскипевшая вода изо всех сил пытается вырваться из-под крышки.

Я подошла к двери класса № 4. Изнутри доносилась приятная мелодия, которая, наверное, звучала бы еще более благозвучно, если бы не беспорядочный шум из класса № 3. Кажется, это была «Баркарола» Шопена. Услышь я, что девушка играет «Хаммерклавир» Бетховена, я бы сразу ее прервала, но, по счастью, «Баркарола» не очень длинная, поэтому я решила набраться терпения и подождать.

К сожалению, мое терпение не было вознаграждено, и в конце концов я постучала в дверь. Мне никто не открыл, послышалось лишь холодное: «Заходите!»

Я очутилась в узкой комнатушке, где стояло пианино и рядом с ним – табурет. Деревянные полы пожелтели от времени, а на белесого цвета стенах не висело ни единого украшения. С потолка свисала одна-единственная жалкая лампочка, но и та не горела. При закрытой двери свет и свежий воздух проникали внутрь лишь через окошко на северной стене.

В тусклом свете я увидела, что за пианино сидит девушка.

Она не стала вставать и лишь повернула в мою сторону голову, сидя перед инструментом на краешке табурета. Ее глаза светились наивностью и простодушием, а прямой нос придавал вид человека искреннего и скромного. Однако упрямо опущенные вниз уголки губ говорили о холодности и даже черствости. Если представить, что черты ее лица были людьми и членами одной семьи, их бы ждала жизнь увлекательная, но несчастливая. Она не убрала волосы, и пара тонких прядей упали на грудь, а остальные рассыпались за спиной.

Форма светло-серого цвета ей очень шла – по крайней мере, на ней смотрелась лучше, чем на Гэ Линъи.

На пюпитре стояли ноты, сплошь исписанные какими-то заметками. На крышке пианино лежала «Смысл и ценность жизни» Эйкена[233] – книгу, должно быть, тоже принесла она. Между страниц книги был зажат карандаш, и из нее выглядывала лента аквамаринового цвета.

Мне вдруг подумалось, что, если бы кто-то захотел составить иллюстрированный словарь и не мог найти подходящую иллюстрацию для слова «отличница», достаточно было бы сделать фотографию этой девушки, сидящей сейчас передо мной, и ее образ объяснил бы все лучше любых слов.

– Это вы – соседка Цэнь Шусюань по комнате?

– Да, – сказала она.

Значит, это и есть Ли Шуньянь.

– Мне поручили найти вашу соседку.

Я вытащила из сумки фотографию и протянула ей, она лишь мельком взглянула и не протянула в ответ руку, чтобы взять фотографию, а повернулась и села обратно лицом к пианино, поставив ногу на педаль.

– Это Гэ Линъи велела вам прийти?

– Почему вы так решили?

– Школьное начальство не стало бы так беспокоиться, жива какая-то там ученица или нет. Ее семья держит кинотеатр, в городе у них есть кое-какие связи, и частного детектива они наняли бы только в совсем безвыходной ситуации. Остается только Гэ Линъи.

Договорив, Ли Шуньянь положила руки на пианино и, сидя спиной ко мне, начала играть все ту же «Баркаролу», при этом касаясь клавиш так легко, что музыка приглушила шум, доносящийся из соседнего класса, но не мешала нам разговаривать.

– Кажется, кроме Гэ Линъи, у вашей соседки нет друзей в школе.

– Так и есть, – сказала она. – Хотя я не верю, что она считала Гэ Линъи подругой.

– Вы, похоже, недолюбливаете вашу соседку.

– Мне она не особенно нравится, но и ненависти к ней я не испытываю. Честно говоря, так все к ней относятся – кроме Гэ Линъи.

– Гэ Линъи вы, кажется, совсем не любите.

– Верно, ее я ненавижу.

– Давайте вернемся к вашей соседке. Когда вы видели ее в последний раз?

– В воскресенье вечером. Она приходила.

– «Приходила» – в общежитие, вы имеете в виду?

– Можно сказать и так. – Ли Шуньянь сделала паузу, но музыка под ее пальцами ни на секунду не замолчала. – Но она не заходила внутрь. Мы живем на первом этаже, она постучала в окно и попросила передать ей кое-что из ее вещей. Взяла вещи и сразу ушла.

Раз Цэнь Шусюань не заходила в здание общежития, неудивительно, что комендант ничего не знает.

– Не говорила ли она вам, куда собирается идти?

– Нет, она даже «спасибо» не сказала.

– Не затруднит рассказать, что именно вы ей передали?

– Конечно не затруднит. Всего-навсего деревянный ларец, напоминает шкатулку, в какие кладут приданое, по виду довольно старый. В нем есть выдвижной ящик, и сверху наверняка тоже открывается. Закрыт на медный замок.

Она описала предмет во всех подробностях, значит, успела детально его рассмотреть, жаль только, что этим ее знания и ограничивались и ничего больше она рассказать не могла. Ли Шуньянь, похоже, больше интересовалась этой шкатулкой, чем своей соседкой, с которой они жили под одной крышей.

– Знаете, что лежало внутри?

– Я не видела, чтобы она его открывала. Впрочем, когда я его ей передавала, услышала, как внутри что-то звенит. Похоже на драгоценности.

– Давно вы с ней соседки?

– Чуть меньше года. Она заселилась в июне прошлого года.

– Семья Цэнь Шусюань живет недалеко от школы, но она все же решила жить в общежитии. Была ли у нее какая-то особая причина?

– Не знаю и не слышала, чтобы она что-то об этом говорила. – Хотя в ее тоне послышалось нетерпение, она продолжила: – Но причины жить в школе обычно самые простые. Или семья далеко, или дома слишком шумно, или разногласия в семье – так или иначе, она не на курсе по музыке.

– Если вас не затруднит, я бы хотела заглянуть в общежитие, возможно, найду там какие-то зацепки.

– Я не против, но в комнате все равно ничего нет. Только если комендантша разрешит…

– Я говорила с вашей заведующей по учебным делам, комендант не будет чинить препятствия.

– Хорошо. Мне сегодня как раз уже надоело заниматься.

Она прекратила играть и закрыла крышку пианино. Встала, вытащила из книги аквамариновую ленту и завязала ею волосы на затылке, потом взяла ноты и книгу и прижала к груди.

Тут зажатый между страниц книги карандаш выпал и упал мне под ноги.

Она осталась стоять, где стоит, и смотрела на карандаш на полу, словно хотела, чтобы я подняла его вместо нее.