Все вокруг читали: кто-то стоя, кто-то сидя на траве, а кто-то лежа; вдалеке девочки в удобной спортивной форме собрались в группу и увлеченно играли в волейбол.

Рядом с галереей, по которой я шла, другая группа школьниц с отпечатанным на мимеографе[231] сценарием в руках репетировала на английском «Короля Лира».

Девочка, стоявшая в центре, декламировала монолог короля Лира, в котором он проклинает весь мир, находясь в дикой степи. Жаль, что в тот момент ни молния не сверкнула на безоблачном небе, ни буря не налетела.

Она говорила по-английски с идеальным произношением, без китайского и даже без американского акцента, но ей не хватало выразительности, скорее было похоже, что она наизусть читает стишки поэтической группы «Новолуние»[232]. Она была высокой, с очерченным овалом лица и острыми чертами – возможно, именно поэтому одноклассницы и выбрали ее на роль короля Лира. Только она была слишком худой, и мне сложно было представить, как она выходит на сцену с трупом Корделии на руках в последнем акте. Наверное, пришлось бы использовать куклу вместо живого актера, а еще лучше – придумать другой финал со счастливым концом.

Но конечно, совсем не об этом мне стоило волноваться.

Войдя в здание, которое ученицы привычно обходили стороной, я поднялась на второй этаж к расположенному в западном крыле кабинету заведующей. Я оказалась у массивной двери карамельного цвета, возможно из тикового дерева, которая поглощала практически все звуки. Наружу до меня доносились лишь смутные отзвуки длинных нравоучений.

Я постучала, дверь открыла девочка лет тринадцати-четырнадцати на вид. На ее лице сияли капли, некоторые из них наверняка были слезами. Воротник рубашки школьной формы тоже намок и стал темно-серого цвета. Ее короткие волосы спутались, мокрая челка прилипла ко лбу, и выглядела она до ужаса жалкой.

Открыв дверь, девочка низко-низко опустила голову, изо всех сил стараясь не встречаться со мной взглядом, капли с ее лица падали на бордовый пол. Она повернулась боком, пропуская меня в кабинет, и за моей спиной закрыла дверь.

Номинально директором церковной школы была монахиня из Португалии. Она, хотя и владела в совершенстве семью языками и умела читать на латыни, не понимала китайского, поэтому вся ее повседневная работа в школе сводилась к молитвам в одиночестве. Еще она сопровождала всех учителей и учениц в церковь. А всеми практическими школьными вопросами занималась заведующая по учебным делам мадам Чэн.

Мадам Чэн было чуть за сорок, и, хотя она никогда не была замужем, держала она себя как вдова, недавно потерявшая супруга.

На ней было черное платье, фасон которого, осмелюсь утверждать со всей уверенностью, был в моде задолго до ее рождения. Подвеска из черной яшмы на груди напоминала по форме гроб. Кожаный ремень на талии, шейный платок и пара перчаток из чистого шелка, которые она носила всегда, независимо от сезона, – всё без исключения было черного цвета и совсем чуть-чуть различалось оттенками. А когда она снимала очки в золотой оправе и закрывала лицо черной вуалью из тонкой сетки, становилась еще больше похожей на героиню романов викторианской эпохи.

Увидев меня, мадам Чэн встала и легонько кивнула мне, а потом строго сказала, обращаясь к девочке с мокрым лицом:

– Ко мне пришли, считай, что сегодня тебе повезло. Иди к себе и двадцать раз перепиши школьные правила. Если еще раз увижу, что ты напудрила лицо, – простым умыванием дело не закончится.

Дрожа всем телом, девочка несколько раз кивнула и попятилась к выходу, сделала реверанс и, открыв дверь, бросилась бежать.

Мне стало любопытно:

– А если она еще раз совершит тот же проступок, как вы ее накажете?

– Да что тут остается, только заставить ее умыться на глазах у всей школы. – Она, казалось, хотела пошутить, но на ее лице не дрогнула ни одна морщинка, и мне стало не по себе. – В школе Святой Терезы мы не приемлем телесных наказаний.

Мадам Чэн, вероятно, говорила правду. Все-таки, по ее мнению, схватить ученицу за волосы и опустить накрашенное лицо в таз с водой вовсе не считается телесным наказанием, да и в полиции, случись подобное с подозреваемым, никто бы не назвал это допросом с пристрастием.

Она поднялась, чтобы переставить стоящий на письменном столе таз с водой на пол, снова села и указала мне на стул у стены.

– Вы пришли специально, чтобы спросить меня об этом, госпожа Лю?

– Ну что вы, я же не уполномоченный от министерства образования, – сказала я. – Меня попросили найти одну из учениц вашей школы.

– Одну из учениц, говорите. Не Цэнь Шусюань ли из третьей группы четвертого года обучения?

Я кивнула. Похоже, в школе тоже знают о ее исчезновении.

– Ее отец поручил вам ее отыскать?

Ни подтверждая, ни отрицая, я ждала, что она скажет дальше.

– Цэнь Шусюань живет в общежитии, – сказал мадам Чэн. – Пару недель назад отец забрал ее, сказал, что дома что-то случилось, и предупредил, что она пропустит несколько дней занятий. Но о том, что она выселится из общежития или совсем уйдет из школы, речи не шло. Потом вечером в воскресенье отец неожиданно позвонил в школу и спросил, у себя ли в комнате она.

– И она была там?

– Разумеется нет.

– Кто взял трубку, когда он позвонил?

– Привратник, потом передал трубку коменданту общежития.

– А мне, напротив, сообщили, что в прошлое воскресенье вечером Цэнь Шусюань приходила в школу.

– Об этом мне неизвестно. Если она возвращалась в общежитие, комендант должна знать наверняка. Но ни о чем подобном мне не сообщали.

– Возможно, это не точно, я как раз хотела поговорить с ее соседкой по комнате и уточнить.

– Соседку Цэнь Шусюань зовут, если я не путаю… – мадам Чэн задумалась, но через пару секунд все же встала и подошла к стеллажу у стены, вытащила тетрадь в черной обложке, пролистнула несколько страниц и наконец назвала имя, – Ли Шуньянь. Да, верно, это она.

– Сейчас она в общежитии?

– Ли Шуньянь изучает музыку и в этот час, должно быть, занимается в фортепианном классе. Вы легко отыщите ее в музыкальном корпусе, если только она тайком не отлынивает.

– А Цэнь Шусюань, какое у вас сложилось мнение о ней?

– Никакое, – без намека на притворство прямо сказала мадам Чэн. – Она не из тех учениц, что привлекают к себе внимание, учителя никогда не хвалили ее за какие бы то ни было успехи, но и выговоров в моем кабинете она ни разу не получала. Честно сказать, я совсем не могу вспомнить, как она выглядит. Хорошо помню ее имя только потому, что ее совершенно точно забрал кто-то из семьи, а потом они же и стали ее искать. Что бы с ней ни случилось, надеюсь, это не испортит репутацию нашей школы.

– Я еще кое о чем хотела вас спросить. Насколько я знаю, семья Цэнь Шусюань держит кинотеатр на улице Цанли, и они живут на верхнем этаже. Почему же в таком случае она живет в школе, если от кинотеатра идти всего десять минут пешком?

– По школьным правилам только ученицы музыкального курса обязаны жить в школе, поэтому в общежитии всегда есть свободные места. Достаточно согласия родителей, и любая девочка может подать заявку, внести плату и заселиться. Кинотеатр – это такое место, где шум и гвалт стоят до поздней ночи. Возможно, она просто захотела сменить обстановку на более тихую и спокойную.

– Кстати, а что вы думаете об ученице Гэ Линъи?

– Гэ Линъи? – Услышав это имя, мадам Чэн нахмурилась, уголки ее губ свело судорогой, а дыхание стало тяжелым. Думаю, такого выражения лица не было даже у турецкого султана, когда тот читал ответное письмо от атамана запорожских казаков. – Почему вы вдруг спросили о ней?

– Я слышала, что Цэнь Шусюань и Гэ Линъи хорошо ладят. Их видели вместе, когда они ходили за покупками, а еще они сделали совместный снимок в фотоателье.

– Неужели?

Я не могла дать снимок в руки мадам Чэн даже ради ее душевного спокойствия, поэтому коротко ответила: