– Я вас вчера напугала, госпожа Лю?

– Не напугали, конечно, но удивили, – сказала я.

– У меня такое в первый раз.

– Правда? Разве вы никогда не целовали Гэ Линшу?

– Нет, честно, никогда. – Гэ Линъи покраснела и покачала головой. – Я боялась, что она обидится.

– А что я обижусь, не боялись?

– Я, если честно, вообще не думала – просто закатный свет был такой красивый, все из-за этого.

Я села в машину и сказала ей: «До свидания!» Сегодня она не стала меня целовать, наверное, потому, что вечер был пасмурный, а только взглядом проводила уезжающий автомобиль.

Назавтра утром я приехала к парку за час до назначенного времени.

Парк «Старая переправа» официально назывался «Городской парк на месте развалин древней речной переправы». По легенде, именно здесь много веков назад наши предки переправлялись на другой берег. Два года назад Академия наук прислала сюда группу археологов, что наделало в городе большого шуму, Кэрол даже писала об этом статью, но в итоге так ничего и не раскопали. Парк расположен в глуши, никаких доказательств правдивости легенд не нашли, и мало-помалу сюда вообще перестал кто-либо ходить.

Я намеревалась найти укромный уголок и понаблюдать, как всегда обычно делала, но сразу сообразила, что место настолько заброшенное, что даже спрятаться тут негде. Делать нечего, я зашла в беседку, села и стала ждать.

В пятнадцать минут девятого у входа в беседку показалась девушка. На вид лет двадцать, короткие волосы, синяя хлопковая рубашка с коротким рукавом и брюки из черного батиста, она была одета как работница фабрики, а худобой напоминала больную туберкулезом. Она замешкалась, не торопясь заходить внутрь, возможно, потому, что увидела меня. Тогда я первая неуверенно спросила:

– У вас здесь встреча?

Она помедлила и кивнула.

– В половину девятого? – спросила я и, видя, что выражение ее лица становится все более настороженным, добавила: – Меня прислала барышня Гэ. У нее уроки, она сама не смогла прийти.

– Кто вы?

Я протянула ей свою визитную карточку, она внимательно ее изучила и убрала в холщовый мешок за спиной.

– Обещаете, что слово в слово передадите все, что я вам расскажу, барышне Гэ Линъи?

– Конечно, меня для того и наняли. Если я даже такую малость не могла бы сделать, давно осталась бы без работы.

– Вот я и осталась без работы, – сказала она, садясь рядом со мной. – Меня выгнали с фабрики.

– И решили подзаработать, разоблачив другую барышню Гэ?

– Вы все неправильно поняли, я вовсе не ради денег отправила то письмо. Я все решила, я уеду из города навсегда. Но перед отъездом хочу все рассказать, просто облегчить душу.

– Почему же вы говорите, что Гэ Линшу не родная дочь Гэ Тяньси?

– Потому что знаю, я тоже росла в приюте у подножья Минхэшань. Она не Сюаньсюань, а Лили.

– Лили?

Это имя было мне знакомо, Гэ Линшу рассказывала об этой девочке, когда мы были в приюте.

– Прошло уже семь лет или даже восемь. В приюте жили две очень похожие друг на друга девочки, почти одного возраста. Их различали только по прическам. Одну звали Сюаньсюань, она заплетала волосы в две косы; а вторую – Лили, и она собирала волосы в два хвостика на затылке, завязывая их красными лентами. Монахини никогда не разрешали нам ходить к пруду, что позади Обители благодарности. Но они двое не слушали. И вот однажды одна из них утонула в пруду. У девочки, труп которой вытащили из воды, на затылке болтались две красные ленты, поэтому все и решили, что это Лили. А выжившая с двумя косичками заявила, что она Сюаньсюань. Я сначала тоже поверила, но потом чем больше мы с ней общались, тем больше я убеждалась, что это Лили…

– Что вы хотите сказать?

– Я думаю, что Лили отдала Сюаньсюань свои ленты и столкнула ее в пруд. А потом заплела себе косички, как обычно носила Сюаньсюань, и назвалась ее именем.

– Только вы заметили странности в ее поведении?

– Они обе держались особняком и почти никуда не ходили с другими детьми. Все различали их только по прическам. Я жила с ними в одной комнате. Я была тогда старшей по общежитию и больше других с ними общалась, поэтому только я и могла заметить. С того дня Сюаньсюань словно стала другим человеком: и по поведению, и по манере разговаривать.

– Возможно, просто сказалось нервное потрясение.

– И потом, Лили выросла где-то на берегу реки, ее привезли в приют, когда ей было лет шесть-семь. Говорят, ее покойные родители оба были рыбаками, она отлично умела плавать. А Сюаньсюань, если я правильно помню, родилась в Шанхае, с головы до ног была городская жительница и наверняка плавать не умела. Если уж кто-то из них двоих утонул – это точно была Сюаньсюань, а не Лили.

– Почему, как вы думаете, Лили задумала убить Сюаньсюань и занять ее место?

– Позавидовала ей, полагаю. Сюаньсюань росла в большом городе, хоть немного, да повидала мир. В приют она приехала с деревянной шкатулкой, внутри лежало множество красивых украшений. Другие сироты в жизни таких вещей не видели. Еще говорили, что в приют ее привезли какие-то богатые люди, потому что приехали на автомобиле. А у Лили положение было незавидное: если бы все ее родные не умерли, ее ждало бы такое же прозябание в нищете, надежд на удочерение она тоже не питала, так что в любом другом случае пошла бы на фабрику, как я.

– Но вы не стали ее разоблачать?

– Нет, мне было страшно. Она такое сотворила с ближайшей подругой, я ее очень боялась.

– Почему же спустя столько лет вы вдруг вспомнили об этой истории?

– Я прочла статью в «Восточном вестнике», что эта самозванка опять преобразилась и сделалась дочкой первого богача, направо и налево раздает по двадцать тысяч юаней. Меня такая злоба одолела, несправедливо это: все должно было принадлежать Сюаньсюань, а Лили все у нее отобрала.

Она закончила свой рассказ, опустила голову и надолго замолчала, словно больше ей нечего было мне сказать.

– Могу я попросить вас оставить мне свой адрес? И скажите, как вас зовут? – спросила я ее, достала из сумки блокнот и автоматическую ручку и протянула ей.

Она не протестовала и написала адрес и имя. У нее был точно такой же почерк, как в письме: аккуратный, но неуверенный. В адресе она указала пансион на берегу реки на территории бывшей концессии. Все дома там были старые, но располагались близко к фабрикам, и несколько работниц вполне могли себе позволить снимать одну комнату вскладчину.

Звали ее Се Чжэнь.

Изначально я планировала проследить за ней после того, как она выйдет из парка, чтобы проверить, не действует ли она по чьему-то поручению. Но она осталась сидеть в беседке, вытащила из мешка книгу с явным намерением провести здесь целый день. Это был роман Арцыбашева «Рабочий Шевырёв», издание ветхое до безобразия, но, впрочем, книга как нельзя лучше подходила ее пролетарскому статусу.

Я попрощалась, но она уткнулась в книгу и не ответила.

Если бы я сразу позвонила в поместье Гэ, у этой истории, возможно, был бы совсем другой финал. Но я, подумав, что Гэ Линъи в этот час еще в школе, решила отложить звонок на попозже.

Я завела машину и поехала в приют «Минхэшань».

Когда я приехала в приют, воспитанники делали гимнастику на пустыре перед Обителью благодарности. Задание им давал, зажав в зубах свисток, одетый в синюю суньятсеновку учитель, хотя больше было похоже, будто он тренирует стаю собак. Я оставила автомобиль в отдалении и окружным путем подошла к главному входу в Обитель благодарности. Сироты как по команде остановились и уставились на меня. Учителю пришлось свистнуть несколько раз подряд, чтобы снова привлечь их внимание к уроку.

Зная, где находятся только большая столовая и библиотека, я направилась прямиком в библиотеку.

Я постучала, толкнула дверь и сразу же увидела ту самую монахиню, которую повстречала в коридоре в прошлый свой визит. Сидя за ближайшим к двери столом, она читала книгу на английском языке в твердом переплете. Увидев меня, она захлопнула книгу и положила обе руки на обложку, полностью закрыв заглавие.