Хотя, если присмотреться, имя автора все же чуть-чуть выглядывало. Я подошла поближе и смогла разглядеть сверкающие золотом буквы: Д. Г. Лоуренс[327]. Похоже, она не настолько отреклась от мирских забот, как могло показаться на первый взгляд.

– Не подскажете, где хранится приютский архив?

– Личные дела учителей и монахинь – у настоятеля, а воспитанников – здесь.

Я протянула ей свою визитную карточку.

– Я расследую одно дело, могу ли я взглянуть на архив воспитанников?

– Я вас помню, вы сопровождали барышню Гэ Линшу, когда та приезжала на вручение пожертвования. – Она забрала мою визитку себе – возможно, решила использовать ее в качестве закладки. – Вы работаете на семью Гэ?

– Да. Но сейчас меня наняла другая барышня Гэ.

– Правилами запрещено давать архив посторонним.

– Может быть, сделаете исключение? – С этими словами я вытащила мелкую купюру.

– Любопытно, вы решили подкупить монахиню. Мне ведь даже негде потратить эти деньги.

– Тогда предлагаю так: я сохраню ваш секрет и не расскажу настоятелю, что вы хоть и монашка, а читаете романы Лоуренса.

– Да настоятель и не знает, кто это такой, – холодно улыбнулась она и добавила: – Но я помогу вам. Я еще не встречала людей, которые не только знают о таком писателе, как Лоуренс, но и в курсе, что монахиням его романы читать не положено. Вы первая.

Она поднялась и подошла к книжным шкафам в западном стиле, открыла стеклянную дверцу и поставила роман Лоуренса на место. Затем вытащила с нижней полки огромный фолиант, схватив его обеими руками, и плечом закрыла дверцу.

– Другие документы я вам дать не могу, но, думаю, вреда не будет, если вы посмотрите метрическую книгу.

Она положила книгу на стол. Обложка коричневого цвета показалась мне смутно знакомой. Монахиня словно прочла мои мысли и сказала:

– В день церемонии барышня Гэ тоже брала ее полистать.

Тут я вспомнила, что под «Библией», которую в тот день читала Гэ Линшу, лежала еще одна книга – вот эта самая.

– Это вы выдали ей книгу?

– Да, я. Потом я ушла обедать и в коридоре как раз столкнулась с вами, – сказала она. – Это самая последняя книга: в ней записаны имена всех сирот, которых взяли на воспитание, за последние двадцать лет.

– Простите за дерзость, а вы там тоже записаны?

– Да, под именем Клэр.

Я открыла книгу. Записи, которые велись только на страницах справа, содержали сведения о каждом воспитаннике: имя на китайском, имя на английском, дата рождения, дата поступления в приют, дата окончания учебы с пометкой о роде занятий и рядом – большое поле для примечаний. Но сразу бросалось в глаза, что многие столбцы пустовали и только у редких имен строки были заполнены целиком.

Я нашла имя сидящей напротив меня Клэр. Строчка с китайским именем осталась незаполненной, в графе дата рождения было написано только «восьмой месяц третьего года Республики», без числа. Дата поступления в приют – 21 день шестого месяца 11-го года Республики, дата окончания учебы – пятый день третьего месяца 18-го года Республики и примечание: «педагогическое училище».

Листая дальше, я нашла страницу, посвященную Гэ Линшу. В строке «имя на китайском языке» стоял один иероглиф: «Сюань»; на английском ее записали как «Синтия». Согласно записям, она родилась в одиннадцатом месяце шестого года Республики, непонятно, по старому или новому календарю, число указано не было. Поступила в приют десятого дня пятого месяца 15-го года Республики, а уехала – первого дня девятого месяца 17-го года. «Удочерена господином Цэнь Чжунвэнем с супругой», – гласила пометка рядом.

Внизу страницы в примечании стояли еще две строчки:

Я также глянула сведения про Ло Ланшэна и Ачжу. Китайского имени Ачжу в книге не было – видимо, в приюте не признавали за сиротой право самому выбрать себя имя.

Еще я нашла в книге девушку по имени Джэнни, тоже без китайского имени, которая родилась в четвертый год Китайской республики и переехала в приют почти сразу после рождения, закончила учебу в шестнадцать лет и отправилась на работу на прядильную фабрику «Благоденствие» – наверное, это и есть автор анонимного письма.

Я снова и снова листала страницы книги, но найти Лили, о которой говорили Гэ Линшу и девушка с фабрики, никак не могла.

На некоторых страницах дату окончания учебы оставили пустой, но в примечаниях было написано: «скончался/скончалась», судя по всему, имелось в виду, что воспитанники умерли в молодом возрасте в то время, пока жили в приюте. Но и среди таких записей не было ни одной, подходящей по описанию Лили.

– Правда, что лет семь или восемь назад одна девочка утонула тут в пруду? – спросила я.

– Да, было такое. Вы это дело расследуете?

– Будем считать, что да.

– Минутку.

Она подошла обратно к книжному шкафу и вытащила книгу в черной обложке: в ней хранились вырезки из газет со статьями, посвященными приюту. Она быстро нашла нужную: коротенькую заметку, судя по верстке, из «Восточного вестника». Заметка состояла всего из нескольких строк, зато в ней было черным по белому написано имя девочки:

– Так это и произошло, – сказала она. – Если я правильно помню, девочке дали английское имя Лиллиан и все звали ее просто Лили.

– Помните о ней что-то еще?

– Только то, что она была очень замкнутой, ни разу со мной не разговаривала.

– Кто-нибудь из тех, кто сейчас живет в приюте, мог ее знать?

– Воспитанники постарше давно уже выросли и разъехались, а кто еще учится – семь-восемь лет назад были совсем маленькими и навряд ли хоть что-то помнят.

– А учителя, монахини?

– Так это было еще до победы в Северном походе. Национальное правительство, как взяло город под свой контроль, уволило всех здешних учителей и наняло на их место новых. Монахини раньше все были иностранками, и большинство уехали из города, когда концессию вернули под управление местного правительства.

– Настоятеля приюта тоже сменили?

– Конечно. Раньше одна из монахинь была настоятельницей. А нынешний, вы сами посмотрите, – он и в Бога-то не верит, хотя в «три народных принципа»[328], наверное, тоже.

– Сведения об этой девочке тоже должны были записать в эту метрическую книгу?

– Раз ей было восемь лет на тот момент, да, конечно, должны быть здесь.

– Я несколько раз пролистала и не нашла.

– Не может быть, давайте я посмотрю.

Она взяла у меня книгу и быстро-быстро стала перелистывать страницы, пока не остановилась где-то на середине. Ее внимание привлекла не страница с записями и, конечно, не пустая страница, а зазор между ними.

Не мигая, она смотрела на торчащий там неровный клочок бумаги – похоже, на этом месте была страница, но потом кто-то ее вырвал.

– Вероятно, «Лили», которую вы ищете, была записана как раз здесь.

– Кто мог вырвать эту страницу?

– За последние дни, кроме вас да меня, эту книгу брала в руки только барышня Гэ. Почему бы вам не спросить ее?

– А вы помните, какой барышня Гэ была в то время, что жила в приюте?

– Не очень. Она тоже не особо любила разговаривать. К тому же она прожила здесь всего-то два года, – сказала она. – Но я хорошо помню день, когда ее удочерили. Ее приемная мать приехала на машине и забрала ее. Мы тогда вообще редко видели автомобили, а уж даму за рулем увидели первый раз в жизни.