Я невольно покачал головой:

– Чушь какая-то.

– Вот почему я занимаюсь благотворительностью, работаю на благо церкви. Белым кажется, они свободны, ведь никто не является к ним на работу с наветами. А меня они считают дрянным человеком, коль скоро за мной следит полиция. Они ни о чем не задумываются, не имеют верного представления. – Хаим ткнул пальцем себе в голову. – Слепо верят всему, что им говорят.

– Мы постоянно слышим о том, какая невероятная свобода существует в Америке, но это не так.

– Не так. Но они-то свободны. У них есть работа, они не теряют ее. Когда дела плохи, мой друг, увольняют нас с вами.

Я кивнул, ибо много раз был свидетелем, как увольняли негров, когда у компании возникали трудности. Конечно, не всегда, но достаточно часто.

Хаим крепко сжал мою руку. В его глазах стояли слезы. Мы сидели, держась за руки, и смотрели друг на друга. В конце концов я почувствовал себя неловко.

Потом он сказал:

– Еще ребенком я видел, как вешали моего брата. Его обвинили в том, что он плюнул вслед немецкому солдату. Они повесили его и сожгли дом моей матери.

Я не стану говорить, что эти несколько слов сделали нас друзьями, но я понимал Хаима Венцлера.

Позже в тот же вечер я разговаривал с Крэкстоном. Он задавал мне всякого рода вопросы о том, где мы собираем одежду и кто распоряжается деньгами. Ему повсюду мерещились шпионы. Если бы не мой разговор с Андре Лавендером, я принял бы человека из ФБР за сумасшедшего.

У меня были необходимые доказательства для того, чтобы освободиться, но я не хотел подводить Хаима Венцлера.

– Что вам нужно от этого человека? – спросил я Крэкстона.

– Это станет ясно, когда вы мне обо всем расскажете. Приглашал ли он вас на собрания?

– На какие собрания?

– Это я вас должен спросить.

– Да нет. Мы только собираем одежду, а потом раздаем ее людям.

– Не беспокойтесь, мистер Роулинз, он поскользнется. И тогда будет наш.

Меня это совсем не утешало.

– На днях я поговорил с вашим другом, Изи, – усмехнулся агент Крэкстон.

– С кем?

– С Лоуренсом. Теперь, когда из Вашингтона позвонили его боссу, он запел другую песню. Говорит, все о'кей и он будет счастлив проследить за платежами, когда ваше дело будет завершено.

– Надеюсь, вы не собираетесь позволить ему это, не так ли?

– Нет, не думаю. Я все ему объяснил. Вашингтон должен получить ваши бумаги к концу следующей недели.

Я вздохнул.

– Спасибо.

– Видите, Изи, мы помогаем друг другу.

А я все еще чувствовал крепкое пожатие той руки.

Я чувствовал неизбежность собственного фиаско. В совершенном мире Этта стала бы моей невестой, а Хаим – лучшим другом. Но после разговора с Крэкстоном мои надежды на счастливую жизнь развеялись как дым. Все, что бы я ни делал, оборачивалось злом. Я был на подозрении у полиции. Налоговая инспекция старалась засадить меня за решетку. Даже Крэкстон лгал, и я не знал почему. Я не видел выхода и утешился выпивкой. Опрокинул пару рюмок и залез в ванну. Однако и после мытья не почувствовал себя чистым, а виски не возымело никакого действия.

Меня не беспокоил Крыса и его месть. Я сам человек не робкого десятка и готов бороться за справедливость, не смущаясь неравными шансами. Я чувствовал, любовь моя к Этте истинна, и Бог с ним, с Крысой. По крайней мере, я в ладу с самим собой. Крыса мой друг, и он переживает, я прочитал это в его глазах в "Таргетс-баре". Но мне все равно. Меня занимали только мои чувства. Хотя и горько ощущать себя таким эгоистом.

То же самое и с Хаимом Венцлером. Пусть он и коммунист, но стал моим другом. Временами мы пили из одного стакана и говорили по душам. Из-за Крэкстона и Лоуренса тревога за собственные деньги и свободу полностью овладела мной, я стал ее рабом. Крыса и Хаим действовали согласно своей природе. Они были невинны, а я – подлецом.

Когда меня наконец разобрало виски, я вдруг вспомнил о Поинсеттии Джексон.

Я задумался об этой молодой женщине. Ведь это мое, мое бездушие заставило ее наложить на себя руки! Мне нравился Куинтин Нейлор, но я был с ним не согласен. Кому понадобилось убивать женщину, жизнь которой – сплошная мука и боль? Допустим, какой-нибудь доброхот захотел избавить ее от несчастной доли, разве стал бы он ее вешать? Пуля в голову куда человечней. Нет, Поинсеттиа сама убила себя, потому что лишилась всего: красоты, здоровья, работы. И когда она умоляла оставить хотя бы крышу над головой, я отнял у нее последнее.

К церкви Первого африканского баптиста я пришел в этот вечер в препоганом настроении. Влил в себя виски больше чем нужно и был готов кого угодно винить за то зло, которое сидело во мне. Я обещал Оделлу разделаться с рыжими муравьями в начальной школе при церкви.

В Лос-Анджелесе обитали необыкновенные муравьи: чуть ли не втрое больше черных, а цветом – совсем как пожарная машина. Их укусы были очень болезненны и оставляли шрам. От муравьев больше всего страдали дети, любившие возиться в грязи, где насекомые строили свои жилища.

Я захватил с собой смертельный яд, при этом сам я был морально разбит и в стельку пьян. И все равно у меня не хватило ума остаться дома.

Я открыл дверь ключом, который дал Оделл, и спустился в подвал взять воронку. В кафетерии горел свет. Это меня не смутило. Люди в церкви часто работали допоздна. Я нашел воронку в чулане и направился к выходу в заднем конце подвала. Когда я проходил мимо главной комнаты, я увидел их – Хаима Венцлера с юной женщиной. У нее были черные волосы и бледное лицо.

Хаим улыбнулся мне.

– Изи. – Он встал и направился ко мне, чтобы пожать руку.

– Привет, Хаим, – сказал я.

Не отпуская руки, он потащил меня через всю комнату.

– Это моя дочь, Ширли.

– Очень приятно, – сказал я. – Только знаете, Хаим, у меня есть дело, нужно срочно решить одну проблему.

Мой голос звучал вполне искренне, но они почему-то нахмурились. У них с отцом были совершенно одинаковые ямочки на подбородке.

Хотелось побыстрее убраться отсюда. Комната казалась мне слишком темной и душной. Я нахожусь здесь – не давала покоя мысль, – чтобы дурачить этих людей, так же как дурачил Поинсеттию ложью, будто я всего лишь уборщик. От этой мысли мне становилось дурно. Прежде чем они успели мне что-то сказать, я бросился к выходу.

Школьный двор представлял собой песчаную площадку с тремя бунгало на северной стороне. Муравейники были около кирпичной стены в конце двора. Я включил электрический фонарик и достал бутыль с ядом янтарного цвета. И еще одну – с виски. Отхлебнул своего яда, а потом влил через воронку глоток яда для муравьев.

То, что за этим последовало, было ужасно. Знал бы, что произойдет после того, как яд проникнет внутрь, не согласился бы на такое дело. При электрическом свете песок выглядел как настоящая пустыня вокруг холма. Сначала из отверстия закурился легкий дымок, потом наружу выскочили около двадцати муравьев. Словно охваченные безумием, они бегали по все расширяющемуся кругу, ступая по песку, как лошади на параде. Эти муравьи скрылись во тьме, за ними последовали более слабые.

Несколько муравьев тут же погибли. На близком расстоянии яд был смертелен, и я знал – внутри полно мертвецов. Совсем как в Дахау, когда мы туда попали. Мертвые лежали штабелями, словно бревна на лесном складе.

Входов в муравейник было шесть. Я уничтожил все шесть гнезд, соблюдая своего рода ритуал – прикладываясь к бутылке виски и не отводя взгляда от муравьиных трупов.

Везде повторялось одно и то же, за исключением последнего. Когда я влил в него яд, муравьи почему-то повалили оттуда сотнями. Мне пришлось попятиться, чтобы они не накинулись на меня. В испуге я бросился бежать, даже пару раз споткнулся.

Я бежал без оглядки до самой церкви. Перед тем как войти, допил остатки виски и вышвырнул бутылку. Спускаясь в подвал, оступался на каждой ступеньке. Хаим и его дочь все еще были там. Они удивленно посмотрели на меня, словно я разговаривал сам с собой.