– Ты уверен, Джон? Газеты утверждают, что она училась в колледже в Западном Лос-Анджелесе. Говорят, и жила там же с родителями.

– Читал я газеты, но они часто врут. Если девчонка ходила в колледж, значит, ее там учили, как раздеваться перед мужиками. Если жила с родителями, значит, прямо здесь, в Голливудском Ряду.

– Так, по-твоему, она жила в нашем районе?

– Конечно же, прямо в Голливудском Ряду. И это еще не все.

– Ну?

– Другая девица, Джульетта Лерой, в ночь, когда ее убили, была у «Аретты».

– Откуда ты знаешь?

– Я слышал, у нее была драка там с каким-то парнем. Кой Бастер сказал, будто этого парня так отделали, что пришлось отправить его в больницу «Темпл».

– Так ты говоришь, у «Аретты»?

Джон кивнул.

Я задал ему еще несколько вопросов, и он ничего не утаил.

Я включил мотор и нажал на газ. Машина взревела, и я почувствовал, как меня заносит. Резко крутанув баранку, я ощутил, как машина вильнула задом, прежде чем выровняться.

И тут я увидел женщину. Разинув варежку и беспечно толкая перед собой детскую коляску, она переходила улицу.

Я ударил по тормозам и снова ощутил, что машину заносит. Автомобиль сделал полный оборот, показав мне панораму магазинов на восточной стороне улицы. Когда я оказался лицом к лицу с молодой мамашей, она уже вопила во всю глотку, осыпая меня совершенно непристойными проклятиями.

Еще одна машина затормозила позади меня. Казалось, тормоза скрипели целую вечность, но удара так и не последовало. Мамаша заткнулась, схватила ребенка на руки и побежала к тротуару, оставив коляску посреди улицы.

Мое сердце бешено колотилось. Женщина пыталась успокоить плачущего ребенка.

Я снова завел мотор и уехал, размышляя о том, что, видимо, моя жизнь вышла из-под контроля.

Боун-стрит – местная достопримечательность. Этот горбатый хребет, длиной в четыре извилистых квартала, проходит через джазовый центр Уотса. Лежащая к западу от Центральной авеню и к северу от Сто третьей улицы, Боун-стрит со своими двухэтажными доходными домами и убогими отелями казалась днем изломанной и пустынной. По ночам Боуне, как ее называли, превращалась в центр полуночного блюза. Виски здесь обжигал как огонь. Если кто-то говорил, что собирается гульнуть на Боуне, значит, там его ждали музыка, спиртное и женщины. В конце сороковых и даже в начале пятидесятых все женщины здесь были красавицами, и молодые и старые. Все как одна в шелках и мехах. Они приходили в задние комнаты клубов, очень модные и пристойные на вид, и только их улыбки бросали вызов мужчинам. Женщины слушали музыку Колтрейна, Монка, Холидея и всех прочих и пили наравне со своими мужчинами.

Это было дерзкое и яркое время. Но теперь весь этот блеск и мишура исчезли, обнажив грубую железную основу, тротуары потрескались, и в трещинах выросла трава, клубы все еще существовали, но здесь стало куда тише. Джазмены нашли для себя новые сцены. Многие уехали в Париж и Нью-Йорк. Но блюз остался с нами, блюз не покидает нас. И так будет всегда.

Сонни Терри, Брауни Мак-Джи, Лайтин Хопкинс, Супсун Вайс и сотни других прошли через отели и мелкие притоны, которых по-прежнему полно на Боун-стрит.

В былые дни джазмены подкатывали на роскошных «кадиллаках». А теперешние блюзмены приезжают на междугородных автобусах, а иногда и автостопом.

Здесь, как и раньше, женщин навалом, но одеты они уже не так роскошно. В их глазах меньше страсти и больше голода. Послевоенный бум лопнул, и новое поколение вопрошает: «Где же наша доля?»

Рок-н-ролл царит на радио и в больших танцевальных клубах. Боун-стрит забыта всеми, кроме тех потерянных душ, которых все еще привлекает блеск ее былой роскоши.

Бар «Аретта» располагался в переулке рядом с Тысяча шестисотым кварталом Боун-стрит. За минувшие годы он несколько раз менял названия и адреса. Это более или менее приличный бар, но официантки здесь всегда одеты в предельно допустимый минимум, и полиция считает полезным периодически закрывать это заведение. Теперь Чарлин Марс заправляла «Ареттой», если я правильно помню название. Ведь в разные времена бар назывался «Дель-Мар», «Найнс», «Свинг» и «Хуанита», хотя при этом всегда оставался самим собой. У девушек тоже были разные имена и лица, но они неизменно делали одну и ту же работу.

В тот год их униформа состояла из короткой черной юбки, коричневого купальника и черных сетчатых чулок. Помещение было длинным и узким, с очень высоким потолком и сценой в дальнем конце. Вдоль левой стены тянулся дубовый бар – владение Уэстли.

Уэстли и Чарлин начинали как любовники, она была стройной и всегда прекрасно одевалась. Оба обожали джаз и вместе с Джоном из «Таргет» нанимали лучших трубачей и вокалистов в стране. Но в их жизни было слишком много виски, красивых мужчин и женщин. Чарлин купила маленький домик в Комптоне, где жила со своим недоразвитым братом. А высокий большерукий Уэстли обычно ночевал в помещении бара.

Со временем он сгорбился и белки его глаз пожелтели, но руки по-прежнему были крепки, как стальной кабель.

Он взглянул на меня и кивнул на пустующий столик, но я подошел прямо к стойке.

– Привет, Уэстли.

– Здорово, Изи.

– «Джонни Уокер», – сказал я.

Он отвернулся, чтобы наполнить бокал.

В зале было темно. Граммофон играл легкую веселую версию «Леди Блю». Без всякого объявления на сцену выскочила грудастая женщина пятидесяти с лишком. Ее чресла прикрывал лишь яркий бананово-желтый лоскут, оттенявший темно-коричневую кожу. Длинное желтое боа обвивалось вокруг ее груди и бедер.

Восемь столиков располагались напротив бара, другие теснились перед сценой. Повсюду сидели черные мужчины и женщины. Тонкие струйки дыма вились над безвкусными алюминиевыми пепельницами. Официантка раздраженно переходила от столика к столику, спрашивая: «Еще стаканчик?» И в ответ почти всегда слышала: «Нет».

От этих разных посетителей не дождешься приличных чаевых. Основные клиенты, преимущественно мужчины, появляются позже.

Чарлин сидела рядом со сценой, потягивая напиток лимонного цвета. Она всегда утверждала, что не заставляет девушек делать то, чего они не хотят, но я знал многих, которых уволили из-за жалоб клиентов на их «недружелюбие».

Я взял виски и пошел к сцене. Грим на лице банановой танцовщицы, напоминавшем резную деревянную маску, вблизи был гораздо заметнее.

– Изи Роулинз? – завопила Чарлин.

Я поцеловал ее влажное лицо:

– Чарлин.

В порыве импровизации банановая танцовщица спустилась со сцены и коснулась моего затылка своим оперением.

– Садись, малыш. – Чарлин придвинула свободный стул от соседнего стола, за которым сидел старик, положив голову на руки.

– Посетителей негусто? – спросил я.

Она схватила меня пухлой лапой с ярко-красными ногтями.

– Еще рано, Изи. Ферн просто разогревает сцену для молоденьких девушек, которые будут выступать сегодня.

Я улыбнулся и допил рюмку. Меня здесь не принимали за полицейского, я не взял с собой записной книжки. Может, нам удастся поговорить о той ночи, когда убили Джульетту Лерой, а может, и нет.

– Принести вам что-нибудь выпить, мистер? – Официантка, высокая женщина со светло-коричневой кожей, веснушчатая, с выпрямленными волосами, которые завивались вокруг ушей, как черная глина, с полными надутыми губами придвинулась ко мне вплотную.

– Спроси Уэстли, что он заказывал Элен, и принеси то же самое, – ответила за меня Чарлин. И обратилась ко мне: – Я думала, ты женат, Изи Роулинз.

Я не спускал глаз с Элен, направившейся к бару.

– Что бы ты делала, Чарлин, если бы вышла замуж?

– Полагаю, то же, что и сейчас.

– У тебя есть это заведение. Что бы ты делала, если бы твой муж не был так богат, как ты?

Когда Чарлин улыбалась, глаза ее тонули в толстых, круглых щеках.

– В таком случае мы подписали бы кое-какие документы, прежде чем начать совместную жизнь. Ты знаешь, бедный негр может свихнуться, если на него вдруг свалится куча денег. Он способен повести себя так же, как ты.