В конце концов не она наняла меня и не она платит мне деньги, да и мне не нравится, когда мной командуют одним лишь взглядом, так что я притворилась, что ничего не заметила, развернулась и вышла из музыкального класса № 4.
На улице Ли Шуньянь шла позади меня, сохраняя дистанцию около метра. Я поняла, что она никогда в жизни не заговорит со мной первой.
– Мне стоило с самого начала похвалить вас, вы неплохо играете.
– Это необязательно, – без капли стеснения сказала она. Так играючи выражать презрение – исключительная привилегия ее поколения. Она и ее подруги в своей жизни еще ни разу не поплатились за то, что открыто выражают свои эмоции. – Конечно, я знаю, как я играю. А похвала из уст дилетанта меня никак не радует.
– А если дилетант раскритикует вашу игру, вы разозлитесь?
– Разумеется, разозлюсь.
– Вам это не кажется нелогичным? Злитесь вы часто, а поводов порадоваться почти нет.
– Действительно, нелогично. Но что же мне делать?
– Почему бы не порадоваться, когда вас хвалит дилетант, например я? Вы и правда хорошо играете на фортепиано, по крайней мере, намного лучше, чем играл кто-то в соседнем классе.
– Госпожа Лю, при всем уважении, вы совершенно не умеете говорить комплименты.
– Недостаток, свойственный моему ремеслу, – сказала я. – В нашем деле нужно уметь выяснять самые разные детали. Мало кто, услышав лесть, будет говорить откровенно, а, наоборот, разозлившись, человек обязательно проговорится и скажет правду.
– С Гэ Линъи вы так же общаетесь? Ее обидеть гораздо проще, чем меня.
– Часто ее в школе обижают?
– Да со счету можно сбиться, хотя в большинстве случаев это она считает себя оскорбленной, только и всего. – На этих словах Ли Шуньянь словно воодушевилась и ускорила шаг, чтобы догнать меня. – Гэ Линъи, похоже, восхищается европейской аристократией, особенно салонами знатных дам. Ей нравится быть окруженной людьми. Она часто приглашает одноклассниц на чаепития в оранжерее после уроков, туда приходят со всех курсов…
– В той самой оранжерее, мимо которой мы проходили?
– Да, там. Она приносит элитные сладости, красный чай высшего сорта. Не знаю, как она все это проносит в школу. А если получившим приглашение улыбнется удача, с чаепития они уйдут с подарками: она дарит канцелярские принадлежности, всякие безделушки, косметику, я слышала, кому-то достались американские доллары. Какой именно подарок – зависит только от ее настроения. По выходным она водит девочек из своей группы в кофейни и в кино, и платит за все она.
Ничего удивительного, что, услышав имя Гэ Линъи, мадам Чэн изменилась в лице, словно увидела врага, и с ней едва не случился нервный припадок, – старую деву викторианской эпохи, безусловно, раздражают эти замашки французских аристократов.
– Раз она так сорит деньгами, наверное, пользуется расположением одноклассниц?
– Ничуть. – Ли Шуньянь не скрывала пренебрежительного отношения к Гэ Линъи. – Гэ Линъи из тех, кому трудно угодить, кто бы вы ни были, чуть слово поперек – будете сразу же изгнаны из ее круга. Хрупкая, только-только возникшая дружба рассеивается как дым, из-за этого она обидела немало людей. Ее окружение постоянно меняется, и только Цэнь Шусюань всегда остается с ней рядом.
– Значит, вашей соседке удалось снискать ее благосклонность?
– Нет, не думаю. Просто она не особо разговорчивая и не может сказать слова поперек. Гэ Линъи относится к ней как к понравившейся вещи – красивой, но неодушевленной.
Общежитие школы для девочек Святой Терезы представляло собой двухэтажное здание, тоже ничем не примечательное, притаившееся в северо-западном уголке на территории школы: желтые стены, красная черепица, выкрашенные в зеленый оконные рамы.
У здания не было отдельного забора, но поблизости высадили несколько рядов деревьев, которые стали естественной оградой для внутреннего дворика. Во дворике стояли стол и стулья из камня и сверху донизу увитая виноградной лозой арка. Большинство деревьев были из семейства розовоцветных, у которых сейчас как раз разгар сезона цветения. Перед зданием росли еще две магнолии, но те уже отцвели.
Напротив входа в общежитие на первом этаже располагалась комната коменданта, в поле зрения которой должен был попадать каждый входящий и выходящий. С гордо поднятой головой я шагнула в распахнутые двери.
Комендантша общежития оказалась намного моложе, чем я себя представляла, – лет двадцать, не больше. Щеки без намека на румянец и бледные губы делали ее похожей на больного, только-только оправившегося после долгой болезни. Она сидела за деревянным письменным столом и, мрачно сдвинув брови, вязала свитер.
Возможно, чтобы угодить мадам Чэн, она тоже оделась в викторианском стиле. Однако то же самое черное платье делало ее похожей совсем не на вдову, а на гувернантку с несчастной судьбой, вынужденную начать работать в заброшенном особняке, в котором в любой момент могут проснуться привидения.
Рядом с комендантшей сидела девочка, та самая, которой недавно делала выговор мадам Чэн. Она умылась и расчесала волосы, но на воротнике еще виднелись разводы от воды. Когда мы вошли, она от руки переписывала, черта за чертой, напечатанные в типографии школьные правила.
Я протянула комендантше визитную карточку и объяснила причину визита.
– Я слышала о вас, госпожа Лю, – с вежливостью, свойственной интеллигенции, сказала она нежным голосом, в котором не было еще следа ни сигаретного дыма, ни алкоголя, ни жизненного опыта. – Вы ведь помогли школе с расследованием одного дела?
– Расследованием это трудно назвать, я всего лишь вернула пропавшие деньги.
Она глянула мельком на стоявшую рядом со мной Ли Шуньянь и снова перевела взгляд на меня.
– Если мадам Чэн дала разрешение, то, пожалуйста, проходите. Но есть одно условие: нельзя фотографировать.
– Не переживайте, я беру с собой фотоаппарат, только когда дело связано с адюльтером, – сказала я и открыла сумку, продемонстрировав ей содержимое.
К счастью, сегодня, повинуясь интуиции, я не взяла с собой револьвер, иначе, чего доброго, она решила бы, что я пришла их грабить. Но к латунному кастету, который я привезла из Америки, она не проявила никакого интереса. На случай вопросов я уже приготовилась было соврать, что в свободное время с его помощью тренирую руки, но она не спросила.
Выйдя из комендантской, Ли Шуньянь повела меня в комнату, где жили она и Цэнь Шусюань.
Это было темное помещение, по размеру не больше музыкального класса. Убранство отражало то ли стремление владельцев к эстетике «природной красоты»[234], то ли слепую веру в догму: «Орнамент – это преступление»[235], но никак не напоминало жилище девушек из богатой семьи. У окна стояли два обшарпанных письменных стола, напротив друг друга у западной и восточной стены – две кровати, застеленные белыми простынями, какие я видела только в больницах. А кроме этого – лишь платяной шкаф да этажерка, на которой стоял таз для умывания. Под потолком висел светильник с абажуром, а на столе никакой лампы не было, значит, по вечерам им приходилось делать домашние задания сидя спиной к свету – донельзя глупая планировка.
Но, увидев на окне шторы из патриотичной ткани[236], я вновь подумала, что школа для девочек Святой Терезы по праву считается школой для аристократов. В государственных школах из таких тканей шили форму для учениц, а здесь она сгодилась разве что на шторы.
Ли Шуньянь положила ноты на стол слева.
На ее столе стопкой лежали книги разного формата, занимая также часть подоконника: самые большие по размеру, должно быть, ноты, а остальные, наверное, философские труды, которые читают те, кто любит Эйкена. Вероятно, для того, чтобы зафиксировать стопку и не дать книгам упасть, Ли Шуньянь поставила справа и слева по увесистому «кирпичу». Один из них – словарь английского языка, подобный тому, что героиня «Ярмарки тщеславия» выбросила из окна кареты[237], а другой – «Библия короля Якова»[238]. Еще несколько книг лежали на столе горизонтально, самая верхняя – «Именитые викторианцы» Джайлза Литтона Стрэчи, скорее всего, ее им задали на уроке английского, потому что на соседнем столе Цэнь Шусюань я заметила точно такую же.
