Гэ Линшу говорила так же вежливо и холодно, как и прежде. На вопрос о жизни в приюте она ответила той же фразой, которую сказала мне по пути в машине: «Не скажу, что была здесь счастлива, но и не страдала».

Кэрол попросила ее рассказать какую-нибудь забавную историю тех лет. Она помолчала и сказала, что не помнит ни одной.

Я не могла больше смотреть, как они друг друга мучают, да и не видела смысла сидеть рядом, поэтому сказала им, что пойду покурить. Боковая дверь – в этот час распахнутая настежь – вела из столовой на улицу. Я увидела, что несколько воспитанников играют в мяч, и решила идти не туда, а обратно по тому же пути. Через коридор и главные ворота Обители благодарности я вышла на пустырь, где проходила торжественная церемония.

Сейчас там оставались только два автомобиля: семьи Гэ и редакции «Восточного вестника». Водитель господина Гэ Тяньси стоял рядом с отливающим зеленью черным «Фордом» и жевал кунжутную лепешку. Наверное, на землю упали крошки, потому что рядом столпились несколько воробьев и, опустив головы, что-то без остановки клевали.

Выкурив одну сигарету, я вернулась в столовую и увидела, что за столом сидит одна только Кэрол: разложив вокруг себя бумаги, она лихорадочно писала. Гэ Линшу нигде не было видно.

– А где барышня Гэ?

– Она пошла к тебе на улицу, вы с ней разминулись?

– Да, – сказала я. – Пойду поищу ее.

Я вышла из столовой и пошла по коридору в учебный корпус. В коридоре было темно, по обеим сторонам располагались учебные классы, а окна были только там, где коридор поворачивал, да на лестничной площадке.

Гэ Линшу я не нашла, но увидела впереди женскую фигуру, похожую на монашескую.

Она шла очень медленно и шагала аккуратно и грациозно, словно европейская принцесса, которая с трудом может дышать, придавленная сводом правил королевского двора. Я догнала ее за несколько шагов. Она обернулась. Платок обрамлял темное худое лицо, на вид ей было не больше двадцати. От нее веяло какой-то сверхъестественной силой и холодностью, словно она с рождения собиралась принять монашество.

– Вы не видели барышню Гэ?

– Ту, которая делала пожертвование? – сказала она. – Она в библиотеке.

С этими словами она указала на деревянную дверь позади меня. Я поблагодарила ее, но та лишь чинно кивнула, не поднимая на меня взгляд. Меня вдруг посетила мысль, что, если бы Гэ Линшу не удочерили Цэни, она тоже, наверное, могла бы стать монахиней.

Я толкнула дверь и оказалась в библиотеке.

Комната была небольшая, но обставлена со вкусом. Стена слева была уставлена книжными шкафами в европейском стиле со стеклянными дверцами; у правой стены стояло несколько традиционных китайских шкафчиков. В пространстве между ними на полу лежал ковер и стояли три стола из тисового дерева. У стола рядом с окном – два стула, а у остальных – по четыре, на каждом лежали бархатные подушки насыщенного синего цвета.

К сожалению, солнечного света недоставало, особенно для библиотеки. За единственным в комнате окном росла магнолия, как раз сейчас пышно цветущая, которая заслоняла собой свет. Но на каждом столе стояли лампы с изумрудным абажуром, которые при необходимости могли восполнить недостаток естественного освещения.

Гэ Линшу сидела за столом у окна. Я подошла к ней, она подняла свою сумку со стула рядом и знаком предложила мне сесть.

На столе перед ней лежала раскрытая «объединенная Библия»[314] с черной обложкой, такая толстая, что напоминала набитый деньгами портфель; под ней лежала еще одна книга с обложкой коричневого цвета, большого формата, но «Библия» полностью закрывала заглавие, ни одного иероглифа не было видно.

– Вы читали «Библию», госпожа Лю? – спросила она меня.

– Читала однажды, чтобы уметь завязать разговор с верующими людьми.

– Какой стих вам больше всего нравится?

– Тот, в котором Иов проклинает день своего рождения.

– Правда? Мне он тоже нравится.

После этих слов Гэ Линшу проворно перелистнула «Библию», словно много лет тренировала это движение, тихонько вздохнула и стала читать вслух:

Дальше читать она не стала, захлопнула книгу, встала, схватила в охапку «Библию» вместе с той книгой большого формата и пошла к книжным шкафам в европейском стиле. Затем открыла стеклянную дверцу одного из них и поставила книги на место. После чего вернулась ко мне и взяла со стола свою сумку.

– Я бы хотела зайти еще кое-куда.

Я спросила ее, куда именно, но она, ни слова не говоря, вышла из библиотеки. Мне оставалось только следовать за ней.

Шагая плечом к плечу, мы пошли по коридору на запад, через небольшую дверь вышли во внутренний дворик, где росло множество тенелюбивых растений, и, миновав его, зашли в корпус общежития. Дверь черного хода вела не в общий коридор, поэтому нам пришлось пройти через несколько жилых комнат. В каждой стояли двухъярусные кровати из проволочной сетки. Увидев незнакомцев, некоторые дети подходили ближе к двери и бросали на нас любопытные, но безжизненные взгляды.

За стенами общежития располагался огородик. Я узнала только водяной шпинат и зеленый лук, остальные саженцы были мне незнакомы. Гэ Линшу, очевидно, шла не сюда.

Мы прошли через небольшую рощицу и оказались на пустыре. Там стояли десятка три крестов, все деревянные, некоторые уже совсем сгнили, другие были покрыты зеленым мхом. Я догадалась, что под крестами покоились вечным сном безвременно скончавшиеся приютские сироты. Гэ Линшу замедлила шаг, окинула взглядом кресты и пошла дальше.

Наконец она остановилась на берегу пруда. Вода в пруду сама по себе была изумрудного цвета и к тому же отражала растущие вокруг зеленые деревья, и только в центре чуть просвечивалась синева от неба.

– А пруд, оказывается, такой маленький, – сказала она.

– Просто вы выросли.

– Представляете, госпожа Лю, однажды я тут чуть не утонула. Мне было всего восемь или девять лет, я приехала в приют пару месяцев назад. Меня спасла подруга. Но сама она умерла.

Хотя пруд и был маленьким, но дна было не разглядеть. Глубина, наверное, метра два-три. Тут даже взрослый человек может утонуть, если плохо плавает.

– Мы с Лили тайком прибегали на пруд играть. Об этом месте знали только мы вдвоем, – продолжала она. – Это я виновата, случайно поскользнулась и упала в воду. Я не умела плавать, а Лили умела, но чуть-чуть. Она сразу прыгнула, чтобы спасти меня, и вытолкнула меня на мель, но сама ушла под воду. Я побежала позвать взрослых, но было слишком поздно. Ее похоронили на том пустыре, который мы проходили по пути сюда.

– Зачем вы мне это рассказали?

– А кому мне еще рассказывать? – Тон Гэ Линшу оставался все таким же ледяным, и лицо не выражало ни тени эмоций. – Из тех, кого я знала в приюте, никого не осталось: Лили, Ачжу, брат Ланшэн – только я одна жива. Знаете, госпожа Лю, я ведь не хотела сегодня надевать этот наряд, попросила госпожу Ван одолжить ее черное платье. Но она сказала, что оно не подходит к сегодняшнему случаю, и велела слугам перешить на меня вот этот ее наряд…