– Тот, что на вас сейчас, тоже?

– Этот нет. У нее нет одежды, подходящей для визита в приют.

– Вы ведь пробыли в приюте два года. Как вам там жилось?

– Я уже не помню. Это маленький мир, жизнь день ото дня там не меняется. Не скажу, что была там счастлива, но и не страдала.

– Вас туда определила ваша будущая приемная мать?

– Она и еще одна тетушка вместе привезли меня в приют. Они обе были подругами матушки до ее смерти. Я думала, что пробуду там до шестнадцати лет, потом пойду работать на фабрику, а если повезет – поступлю в педагогическое училище. Но когда мне было десять, меня неожиданно удочерили, и я стала знатной ученицей школы для девочек Святой Терезы.

– Судьба вам улыбнулась.

– Вы правда так думаете, госпожа Лю?

– А вы нет?

– Улыбнулась или нет, все равно моя судьба не в моих руках.

Через полчаса автомобиль привез нас к воротам приюта.

Мы прошли через железные ворота, и нашему взору открылся заросший сорняками пустырь. Вдалеке виднелось двухэтажное здание, пример гармоничного сочетания Востока и Запада. Фасад был облицован темно-синим кирпичом, крыша выложена традиционной китайской черепицей серого цвета, а галерею на первом этаже украшали арки в западном стиле. Посередине фасада возвышалась часовая башня высотой никак не меньше двадцати метров. Огромный циферблат с римскими цифрами скрывался под остроконечной шатровой крышей с многоярусным карнизом, как будто здесь смешали два архитектурных стиля: английский и маньчжурский.

Гэ Линшу рассказала мне, что это здание называется «Обитель благодарности», одна половина отведена под учебные классы, вторая – под общежитие, между ними расположен внутренний дворик. Это был первый раз, когда она сама начала разговор.

Прямо позади Обители благодарности высилась гора Минхэшань, склоны которой тонули в тумане.

Когда мы приехали, на пустыре уже стояли несколько автомобилей, среди них – принадлежащий редакции «Восточного вестника» «Ситроен-С6». Я сразу увидела Кэрол. Одетая в пепельно-зеленый женский деловой костюм, она как раз наводила объектив фотоаппарата «Лейка» на часовую башню Обители благодарности.

Мы подошли к ней поздороваться.

– Ты ведь не впервые здесь? – спросила я Кэрол.

– Нет, я бывала здесь несколько раз. Но каждый мой приезд небо было затянуло грозовыми облаками, и у меня не получалось сфотографировать здание. Сделаю сегодня побольше снимков, можно будет потом дополнять ими статьи о приюте. – Она обратилась к стоявшей рядом со мной Гэ Линшу: – Как дела, госпожа Гэ? Надеюсь, моя статья не причинила вам неприятностей?

– Ну что вы. Я не ходила в школу последние дни, а одноклассницы, прочитав ту статью, наперебой стали звонить в резиденцию Гэ и спрашивать, как у меня дела. Они все подруги Линъи, я со многими даже не знакома, так что они заинтересовались моей персоной только потому, что у вас получилась замечательная статья, госпожа Бай.

Кэрол, которая очерствела за столько лет работы журналистом, в ответ только горько усмехнулась.

– Госпожа Гэ, в будущем людей, которым небезразлична ваша персона, будет все больше и больше.

– Потому что я стала «барышней Гэ»?

– Не только поэтому, но еще потому, что ваш родной отец не пожалел ради вас семидесяти тысяч юаней, – сказала Кэрол. – Я за всю жизнь столько не заработаю.

– Это его личная инициатива. Я всего-навсегда сказала, что хочу съездить в приют, где воспитывалась, а он вручил мне чек на двадцать тысяч юаней и еще навязал эту торжественную церемонию.

– Возможно, для него ваши слова прозвучали как просьба о деньгах.

– Все капиталисты такие?

– Вообще-то, да, все такие. – Кэрол пожала плечами. – Что бы им ни говорили, им всегда кажется, что у них просят денег. Но все-таки очень немногие так щедро тратят деньги – пусть даже и для родной дочери.

Монахини из приюта выбежали приветствовать Гэ Линшу и передали ей приглашение на чай в кабинете настоятеля, но Гэ Линшу отказалась. Сам настоятель вышел незадолго до начала церемонии в сопровождении щегольски одетых чиновников. На вид ему было лет сорок, полноватый, с короткой стрижкой и бакенбардами, он был одет в длинный шелковый халат синего цвета и парусиновые ботинки, на груди сверкал золотой крест.

Зазвонил колокол, сироты потянулись на пустырь перед Обителью благодарности и, следуя указаниям монахинь и учителей, выстроились в десять рядов. По ощущениям, здесь собралось человек двести.

На так называемой церемонии люди, которых никто не знал, произносили речи, которые никого не интересовали. Сначала с приветственным словом выступил настоятель приюта, потом чиновник, ответственный за культуру и просвещение в нашем административном центре, а потом очередь дошла до Гэ Линшу. Она вытащила из сумки листок бумаги и без выражения прочла заготовленный черновик. Хотя в ее выступлении не было ничего содержательного, в каждой фразе, сказанной к месту, угадывался почерк госпожи Ван.

Произнеся последние слова, она убрала черновик в сумку, вытащила чек и с торжественным видом протянула его настоятелю. Кэрол подошла поближе, чтобы запечатлеть этот момент.

Когда стихли аплодисменты, двадцать заранее выбранных воспитанников выступили вперед и хором исполнили приютский гимн. Среди них были и мальчики, и девочки, возрастом около десяти лет, одетые в одинаковую форму: белый верх, синий низ. Когда хор стал петь второй припев, гимн подхватили и другие сироты, по толпе прокатилась волна оживления. Гимн был написан на архаичном классическом китайском, я расслышала только обрывки фраз: «искать укрепленье» и «светлая доблесть»[313], – думаю, что воспитанники и сами не понимали, что именно они поют.

Время близилось к полудню, когда все запланированные для такого случая мероприятия наконец завершились. Туман, поутру окутывающий склоны Минхэшань, рассеялся. Чиновники стали рассаживаться по машинам, настоятель приюта провожал их, широко улыбаясь, Гэ Линшу стояла рядом и махала рукой с безучастным видом.

– Чем бы вы хотели заняться после, госпожа Гэ? – спросил ее настоятель.

– Мне хочется погулять по приюту, когда еще выпадет такая возможность. Можно?

– Конечно-конечно, почему же нельзя, здесь ведь каждый уголок хранит ваши воспоминания. Как раз время обеда, не откажите в любезности разделить скромную трапезу в учительской столовой.

– Если можно, я предпочла бы пообедать в большой столовой. Попросите, пожалуйста, приготовить для меня то же, что и остальным воспитанникам. – Она посмотрела на меня и добавила: – И для госпожи Лю, она меня сопровождает, то же самое.

На лице настоятеля появилось выражение явного недовольства, но ему ничего не оставалось, кроме как отдать соответствующие распоряжения. Продолжая заискивать перед Гэ Линшу, он попытался навязаться в провожающие, но она отослала его, сказав: «Где столовая, я знаю».

– Вы считаете меня грубой? – спросила она меня.

– У вас есть характер, к чему вам все эти этикеты и церемонии.

Пройдя через каменную сводчатую арку, мы вошли в Обитель благодарности и по восточному коридору сразу вышли к большой столовой. К тому времени все столы уже были заняты, и мы нашли места только в последнем ряду.

На обед воспитанники приюта сегодня получили тарелку тыквенного супа и кусок белого хлеба. Суп налили в маленькие фарфоровые плошки, совсем на донышке. Самым примерным ученикам дали также по маленькому кусочку колбасы, мне и Гэ Линшу тоже досталось.

Кэрол ни хлеб, ни суп с приютского стола были не нужны, она приехала подготовленной и взяла с собой печенье.

Мы сели за свободный стол. Гэ Линшу, похоже, не забыла привычки своей приютской жизни: она проворно макала хлеб в тыквенный суп и кусала колбасу. Я последовала ее примеру. Колбаса по вкусу напоминала восковую свечу. Я была абсолютно уверена, что мяса внутри не было, но даже представить не могла, из чего же ее сделали.

После обеда на скорую руку Кэрол стала задавать Гэ Линшу вопросы для статьи в газету.