Именно поэтому он и решил отдать Алексею пару московских серых турманов – самых дорогостоящих своих птиц, за которых он заплатил больше пятисот рублей. После такого было бы уже просто смешно сожалеть об остальных голубях – или, паче того, идти на попятный.

Хотя Иванушка отчасти лукавил, обманывал себя. Для него-то самой дорогой птицей был белый орловский турман: его любимец – Горыныч. И отдать его прямо сейчас, сегодня, Иванушка не мог, какие бы резоны для этого ни существовали. Не хватало у него на это духу.

«Ведь ещё один день ничего не решит, – говорил он самому себе, взбираясь на голубятню по приставной лесенке. – И если уж и Горыныча надо отдать, то пусть его возьмёт кто-нибудь из соседей – хотя бы мальчишки с Губернской улицы…»

Алексей остался ждать его внизу, так что Ивану пришлось идти одному. И когда он поднялся на голубятню, то ощутил чувство, напоминавшее прострацию. Ему вдруг показалось, что воздух внутри этого не слишком большого помещения ходит волнами, как штормовое море. А тени по углам становятся трёхмерными: обретают объём.

Иван снова встряхнул головой – и снова от этого сделалось только хуже: внутри его черепа задвигались прежние гири. Но даже это не помешало ему заметить, как встревоженно мечется и бьёт крыльями Горыныч внутри своей отдельной клетки, куда Иван отсадил его из-за драчливого норова. Белый орловец словно бы ощущал то же самое, что и его хозяин: грядёт что-то скверное. И не желал с этим мириться.

– Ну, ну, – Иван шагнул к клетке своего любимца, открыл её и сунул внутрь правую руку, – что ты так разволновался?

Он хотел было привычно взять Горыныча, но тут белый орловец отколол такой номер, каких даже он прежде никогда себе не позволял: пребольно клюнул своего хозяина в ладонь – как раз туда, где краснел один из незаживших порезов от стекла. Иванушка вскрикнул, выдернул руку из клетки и тут же краем глаза уловил: та тень в углу, которая давеча показалась ему трёхмерной, шевельнулась сама по себе. Он напряг глаза, пытаясь понять: что там? И не обманывает ли его зрение после бессонной ночи и безумного утра? Однако в углу вроде бы только пылинки плясали в тусклом свете, проникавшем внутрь сквозь слуховое окно голубятни.

– Иван Митрофанович, может, мне подняться – помочь вам? – послышался снизу голос Алексея.

И купеческий сын опамятовался: вспомнил, для чего он поднялся сюда. Из другой клетки он вытащил двух серых московских турманов – самца и самку; и уж они-то клевать его не пытались. А потом, ловко ухватив одной рукой обеих птиц за лапки, спустился обратно – в сад.

Отправляясь спать, Иван предупредил, чтобы его не будили до самого утра. Сказал, что даже и ужинать не станет. И уснул, рухнув на постель прямо в одежде – спасибо, хоть ботинки сумел снять! Вероятно, он проспал бы не то что до утра – до следующего полудня; однако отоспаться ему не дали.

Посреди ночи – часу, должно быть, в третьем – купеческий сын проснулся: его разбудили громкие голоса и топот в доме. Отдавал какие-то распоряжения Лукьян Андреевич; слышался недовольный и непривычно плаксивый голос Софьи Кузьминичны; и даже матушка Ивана, Татьяна Дмитриевна, что-то спрашивала – без малейшего намёка на сонливость в надменном тоне.

Иван выскочил за дверь, благо одеваться ему не пришлось. И отметил про себя, что те гири, которые ворочались у него в голове, хоть и не пропали вовсе, но сделались как бы менее увесистыми. Тут же, чуть ли не нос к носу, он столкнулся с Лукьяном Сивцовым – тот явно спешил именно в его комнату. Намеревался, несмотря на запрет, разбудить молодого хозяина.

– С доктором Красновым беда приключилась, Иван Митрофанович! – Голос старшего приказчика при этом звучал так, словно он сам не знает, а вправду ли это беда. – Софья Кузьминична велела послать за ним – плечо у неё среди ночи разболелось не на шутку. И я отправил к доктору коляску с нашим кучером. Только вот…

– Да говорите уже: что стряслось?

– Дверь в докторский дом оказалась распахнута настежь. Кучер наш вошёл внутрь и хотел доктора позвать, да тут вдруг его и увидел. Тот прямо за порогом лежал – растерзанный собаками.

– Что?! Что вы такое говорите, Лукьян Андреевич? Краснова растерзали собаки прямо в его собственном доме?

– Точно так-с. Надо бы, наверное, известить о том полицию. Но я решил: сперва спрошу у вас, как поступить.

– Собаки… – Ивана прошиб холодный пот: но это была не его детская фобия – всего лишь воспоминание о ней; а ещё ему тотчас вспомнились совсем другие оскаленные пасти. – Вот что, Лукьян Андреевич. В полицию о произошедшем мы, конечно же, сообщим. Но сперва сами съездим на место и всё там осмотрим.

Растерзанное тело Сергея Сергеевича Краснова и вправду обнаружилось сразу за порогом. Войдя, Иван чуть было не споткнулся о ноги доктора. Ночь стояла дивная: ярко сияли звёзды на безоблачном небе, благоухала зелень, омытая вчерашней грозой, стрекотали в траве кузнечики, и после жаркого дня на город опустилась упоительная прохлада. А здесь, в просторных сенцах двухэтажного бревенчатого дома, который служил доктору жилищем, стоял такой густой запах крови, что гири у Ивана в голове мгновенно сделались вдвое тяжелее прежнего.

Лукьян Андреевич не забыл захватить с собой фонарь. И когда он поднял его над головой, их с Иваном взорам открылась почти фантастическая по своему чрезмерному безобразию картина.

Доктор лежал на спине – в одном исподнем. Как видно, он крепко спал, а потом что-то заставило его вскочить с постели и неодетым поспешить к входной двери. Его рубаха и кальсоны были вымазаны кровью почти сплошь, и на них там и сям зияли огромные, с рваными краями прорехи. Сквозь них отчётливо просматривались многочисленные повреждения на теле уездного эскулапа: вырванные куски плоти и следы зубов. Но причиной его гибели явно послужила рана, зиявшая в его горле, которое было словно бы выедено, с жадностью сожрано. Так, что Иван заметил в глубине раны желтоватый костяной столб – обнажившийся позвоночник.

– Святые угодники!.. – Лукьян Сивцов осенил себя крёстным знамением. – Да сколько же собак тут было?.. И почему они на него набросились?

– Вы, Лукьян Андреевич, думаете: доктор отпёр бы дверь собакам? – Иван Алтынов склонился над телом Сергея Сергеевича Краснова, хоть и ощутил новую волну холода, прокатившуюся по спине. – И почему он сам пошёл к двери? У него не было прислуги?

– Я слышал, – алтыновский приказчик понизил голос, будто в этих сенцах, где царил запах скотобойни, кто-то мог его услышать, – что двое его прислужников, муж и жена, прямо вчера взяли расчёт, когда узнали… Ну, вы сами понимаете о чём.

Иван понимал, о чём – ещё как понимал! Равно как не вызывали у него сомнения и кое-какие иные вещи. Во-первых, следы от зубов, оставшиеся на теле Сергея Сергеевича Краснова, уж точно оставили не собаки. В те десять лет, когда Иван Алтынов, помимо прочего, изучал уголовное право, он прочёл монографию по трасологии – новейшей науке о следах. И такая дифференциация зубов, о какой свидетельствовали оставленные следы, была присуща не собакам – человеку. А во-вторых, Иван Алтынов наконец-то понял, в чём состоял истинный замысел его деда.

Нет, купец-колдун вовсе не просчитался, побудив Валерьяна совершить обряд с камнями и водой именно в тот день, когда истёк срок исковой давности по делу о его, Кузьмы Алтынова, убийстве. Напрасно Иван заподозрил своего деда в юридической неосведомлённости. Всё обстояло как раз наоборот! Кузьма Алтынов отлично был знаком с Уложением об уголовных наказаниях. И не желал, чтобы его убийц после разоблачения отправили за решётку. Ибо, находись они в узилище, вряд ли ему удалось бы до них добраться. Нет, Кузьме Петровичу требовалось, чтобы его убийцы оставались на свободе, где он сумел бы поквитаться с ними.

И тут купеческого сына словно бы ударили изнутри по голове те самые чугунные громыхалки, которые со вчерашнего дня истязали его. «Агриппина Федотова», – подумал он. А потом произнёс в полный голос: «Зина!» И, сорвавшись с места, выскочил на улицу, где они с Лукьяном Андреевичем оставили пароконный экипаж.