Крутанувшись на месте, Иван быстро оглядел помещение вокруг. В превосходно обставленной гостиной всё блистало чистотой: и паркетный пол, и хрустальная ваза на столе, покрытом камчатной скатертью, и стёкла в окне, подле которого примостился низенький, но явно очень удобный диванчик, и графин с водой и двумя стаканами, что стояли тут же, рядом – на ломберном столе.

И здесь же белел прямоугольный предмет: свёрнутая в несколько раз газета. Купеческий сын шагнул к столу, взял газету и с нею в руках опустился на диванчик.

Машинально Иванушка принялся выискивать, не пишут ли что-то новое о стачке кренгольмских ткачей, которая давеча так заинтересовала его. Но ни об этом, ни о Поти-Тифлисской железной дороге, ни даже о готовящейся встрече государя Александра Второго с германским кайзером и австро-венгерским монархом в газете не нашлось ни строчки. Зато Иван Алтынов обнаружил в ней вещи почти что невероятные.

– В соответствии с Манифестом государя императора о всеобщей воинской повинности, оглашённым в январе, – прочёл он, – на военную службу из числа представителей различных сословий в апреле сего года было призвано… – и далее шла колонка цифр, согласно которым армию Российской империи пополнили не только рекруты из крестьянских детей, но и сыновья дворян, купцов и даже лиц духовного звания.

Впрочем, о военной реформе, которую осуществлял по поручению государя императора министр Милютин, Иванушка и прежде краем уха слышал. А потому куда большее впечатление произвела на него статья иного содержания.

«Как сообщают нам представители Петербургской академии наук, – писал автор другой поразительной заметки, – Ломоносовская премия нынешнего года будет присуждена выдающемуся электротехнику Александру Николаевичу Лодыгину – за изобретение лампы накаливания, которая позволяет производить освещение при помощи электрической энергии. Уходят в прошлое времена тусклого света – благодаря господину Лодыгину всех нас ожидает лучезарное будущее!»

– Да это прямо роман Жюля Верна! – воскликнул Иванушка в полный голос. – Может быть, тут и о путешествии из пушки на Луну что-нибудь сказано?

Но о таких путешествиях газета ничего не писала. Зато Иван отыскал небольшую заметку о перемещениях куда более прозаического свойства. «Послезавтра, 17 мая, – говорилось в заметке, – ожидается знаменательное событие в развитии железнодорожного сообщения на Кавказе: прохождение первого поезда через станцию Тихорецкая Владикавказской железной дороги».

Только тут купеческий сын додумался вернуться к первой странице газеты и взглянуть на дату. 15 мая 1874 года – вот что увидел он. И потрясло его даже не то, что напечатанная дата почти на два года отстояла от времени, которое он помнил ясно и отчётливо. Нет, куда сильнее купеческого сына поразило совпадение: это число являло собой его собственный день рождения, в который ему сравнялся бы двадцать один год.

– Так он и сравнялся, – услышал Иван голос и только четверть минуты спустя осознал, что снова заговорил вслух он сам. – Причём твой день рождения был ещё вчера. Потому-то сегодня к тебе и прибудет визитёр из Живогорска: господин Мальцев, уездный нотариус.

Мальцев Николай Степанович состоял поверенным в делах купца первой гильдии Митрофана Кузьмича Алтынова почти двадцать лет. Так что его прибытие из Живогорска вряд ли могло считаться чем-то необычным – с учётом того, что Иван Алтынов достиг возраста совершеннолетия. Однако фраза, с которой Николай Степанович начал свой разговор с Иваном, всё равно неприятно поразила купеческого сына.

– Ваш батюшка, – сказал господин Мальцев, – оставил мне чёткие распоряжения по поводу вашего совершеннолетия – на случай своей смерти или безвестного отсутствия.

– Или безвестного отсутствия… – как эхо, повторил за ним Иван.

Однако нотариус эти слова истолковал неверно. Изобразив на лице приличествующую случаю озабоченность, он произнёс:

– Да, я понимаю: я сам, как и вы, Иван Митрофанович, удручён тем, что почти двухгодичные поиски вашего батюшки ни к чему не привели. Однако закон есть закон: я обязан исполнить миссию, которая на меня возложена. И, во-первых, объявляю вам: с этого дня вы становитесь полным, без всяких ограничений, владельцем семейного дела купцов Алтыновых и всех сумм на банковских счетах, принадлежавших вашему отцу. А во-вторых, согласно распоряжению вашего батюшки я передаю вам документы, которые он оставлял мне на хранение. Ну и, разумеется, копию его завещания, чтобы вы могли лично с ним ознакомиться. – С этими словами Мальцев протянул Ивану пухлый пакет из коричневой манильской бумаги.

– Завещание моего отца? – вновь переспросил Иван.

И нотариус опять неверно истолковал тот сомневающийся тон, каким купеческий сын это произнёс. Но теперь он заметно смутился, даже взгляд на миг опустил. Но потом, впрочем, совладал с собой – поглядел Ивану прямо в глаза.

– Быть может, – сказал Николай Степанович, – до вас доходили слухи о том, что батюшка ваш перед самым исчезновением имел намерение свою духовную переписать? Так вот, это не слухи: Митрофан Кузьмич и вправду это со мною обсуждал. И я даже подготовил ему для подписи соответствующую бумагу. Однако я должен сказать вам и другое: Митрофан Кузьмич сильно колебался относительно предполагаемых изменений, оттого новый документ и остался не подписанным. Полагаю, теперь-то уж точно он его подписывать не стал бы – никогда не передал бы семейное дело в управление вашему двоюродному брату Валерьяну. Батюшка ваш гордился бы тем, что делаете сейчас – что учитесь в университете и что изучаете, среди прочего, коммерческое право. И я не сомневаюсь: лучшего наследника, чем вы, Митрофан Кузьмич и пожелать не мог бы. Но позволю себе спросить: каковы ваши дальнейшие планы? Намерены ли вы вернуться в Живогорск по окончании курса? Пока что ваша маменька управляет всеми делами, но теперь у вас есть законное право её сменить.

Иван не меньше минуты молчал – пытался хоть как-то осознать всё то, что нотариус на него излил. Но потом всё-таки ответил:

– Я, пожалуй что, повременю с окончательным решением. Быть может, вернусь. А может статься, продолжу обучение за границей. Да и потом, – он кивком указал на газету, – мне по жребию может и воинская служба выпасть. Но сменять маменьку во главе семейного дела я пока что точно не планирую.

– Ну, – сказал господин Мальцев, – вас, как единственного сына у родителей, на воинскую службу призвать не могут. А обучение за границей – дело, конечно, достойное и полезное. Но к этому вопросу мы ещё сможем вернуться позже. Теперь же я, с вашего позволения, вас ненадолго покину: отправлюсь к себе в гостиницу. Мне надобно подготовить вам на подпись доверенность на временную передачу управления вашим наследством Алтыновой Татьяне Дмитриевне.

Когда нотариус ушёл, Иван Алтынов ещё минут пять просидел в задумчивости, не распечатывая принесённого Мальцевым конверта. Но потом всё-таки разломил на конверте сургучную печать, поморщившись от скрипучего хруста, который она издала. И вытянул, не глядя, первый попавшийся листок из довольно внушительной пачки документов.

Это оказалось письмо, написанное изящным женским почерком – адресованное его отцу. И тут уж Иван не сплоховал: первым долгом глянул на подпись в конце.

– Аглая Тихомирова! – ахнул он. – Мать Зины!..

Черноглазую красавицу-жену священника, на которую Зина чрезвычайно походила лицом, он знал много лет. Однако понятия не имел, что она состояла с его отцом в конфиденциальной переписке. Текст её письма был следующим:

«Милостивый государь Митрофан Кузьмич!

Чрезвычайные обстоятельства вынуждают меня обратиться к Вам таким образом, поскольку переговорить с Вами с глазу на глаз я, увы, не имею возможности. А события, к которым я по недомыслию своему оказалась причастна, касаются Вас более чем кого бы то ни было.