– Всё сделаю! – пообещал Сивцов.

И меньше чем через полчаса они трое уже вышли – переулками и подворотнями – на Миллионную улицу.

– Вот что, – сказал приказчик, когда они встали в створе последней подворотни так, чтобы их нельзя было увидеть с улицы, – я сейчас возьму для вас на конторке ключ от какой-нибудь свободной комнаты, а потом впущу вас через чёрный ход.

– Насчёт комнаты, Лукьян Андреевич, – сказал Иван, – у меня будет к вам сугубая просьба. Мне нужно, чтобы нас с Валерьяном поселили именно в ту комнату на верхнем этаже, из окна которой выпал когда-то мой дед Кузьма Алтынов. Можно это устроить?

Сивцов даже дара речи на какое-то время лишился. Только уставился на Ивана, часто моргая и наполовину раскрыв рот. Так что первым задал вопрос Ивану не он, а Валерьян.

– Да зачем тебе это? – изумился он.

– И вправду, Иван Митрофанович, зачем? – эхом вопросил Сивцов, который наконец-то сумел опамятоваться.

– Пока не могу сказать. – Иван в извиняющемся жесте вскинул обе ладони, с которых он снял перепачканные землёй бинты, обнажив едва затянувшиеся рубцы на месте порезов от венецианского стекла. – Но, поверьте, мне это совершенно необходимо.

– Так ведь ту комнату заперли ещё пятнадцать лет назад и с тех пор не отпирали! Батюшка ваш так распорядился. И там сейчас, должно быть, такая пылища и грязюка, что дышать невозможно.

– Ничего, – заверил приказчика Иван, – мы уж как-нибудь найдём для себя воздуху! Откроем окна, если что.

Лукьян Андреевич даже руками всплеснул. Однако вслух возражать более не стал. С явной неохотой, бурча что-то себе под нос, он пошагал к парадному входу алтыновского доходного дома.

– Ты что задумал? – спросил между тем Валерьян.

И от звука его голоса Иван Алтынов даже вздрогнул. Вновь померещилось ему, что рядом с ним не Валерьян вовсе. Не так звучал его голос, как прежде: казался сухим и словно бы старческим. Но, памятуя о своей недавней ошибке с глазом, Иван постарался от себя это наваждение отогнать, проговорил спокойно:

– Скоро сам всё узнаешь. Да мы надолго в той комнате и не задержимся, не беспокойся.

И, выждав условленное время, они с Валерьяном двинулись к чёрному ходу четырёхэтажного каменного здания с лепниной на фасаде. За дверью их уже поджидал Лукьян Андреевич Сивцов.

Комната, располагавшаяся на четвёртом этаже великолепного доходного дома, совсем не соответствовала в своём нынешнем состоянии его великолепию. Как и предупреждал господин Сивцов, вся она была наполнена пылью и паутиной, а оконные стёкла посерели от грязи. Впрочем, внешний облик и самого Ивана, и Валерьяна Эзопова оказался вполне под стать здешней обстановке. Оба грязные, взлохмаченные, они выглядели так, что швейцар, стоявший у парадного подъезда, их, пожалуй, и на крыльцо не пустил бы. Иван Алтынов с мрачной иронией оглядел самого себя в зеркале, тоже мутно-пыльном. Сшитая на заказ пиджачная пара, белая сорочка, новые чёрные ботинки – всё это приобрёло сейчас такой вид, что Иван даже пожалел о том, что показался в подобном отрепье на глаза Зине.

– Да, и ещё одна просьба, Лукьян Андреевич. – Купеческий сын повернулся к приказчику, который так и стоял возле порога, не желая заходить в само помещение. – Принесите, будьте так любезны, нам с Валерьяном Петровичем чистую одежду из дому. Только сделайте это сами – прислугу не посылайте.

– Ну, я бы и сам уразумел, что прислуге знать о вашем местопребывании не нужно. – Лукьян Андреевич даже слегка обиделся. – Не будет ли каких других распоряжений, Иван Митрофанович?

Иван сказал, что не будет, и приказчик с явным облегчением ушёл, плотно прикрыв за собой дверь. Язычок новомодного английского замка щёлкнул, войдя в паз: и она захлопнулась.

Валерьян заметил:

– Нам бы ещё воды для умывания доставить не помешало бы.

Но Иван только усмехнулся – с некоторым самодовольством – при этих его словах. В алтыновском доходном доме имелось, среди прочего, некое подобие водопровода: на крыше располагалась водяная цистерна, которую работники, правда, наполняли вручную, таская ведра с водой вверх по лестнице. И сейчас купеческий сын указал своему дяде-кузену на дверку маленькой ванной комнаты в углу:

– Вода там! Иди умойся первым, а я после тебя.

И когда Валерьян за дверкой скрылся, сам Иван шагнул к немытому пятнадцать лет окну. И глянул на улицу – попытался рассмотреть булыжную мостовую, на которую грянулся когда-то его дед. Разводы и потёки на стекле делали картину словно бы затуманенной, но Иван всё равно продолжал смотреть.

– Теперь мы видим как бы сквозь мутное стекло, гадательно, – прошептал он, – тогда же лицем к лицу[7].

И он взаправду увидел всё с необычайной ясностью. Однако лицом к лицу он оказался не с той давней историей, что привела к погибели Кузьму Петровича Алтынова. Ивана окатило внезапной волной воспоминаний о нём самом – о том, что происходило с ним после того, как шаровая молния угодила в чугунную лестницу, которую он сжимал в руках.

Первое, что Иван явственно помнил из того диковинного десятилетия, которое началось для него с приснопамятного удара молнии, была почти такая же комната в дорогом доходном доме. Такая же – по размерам и убранству. Содержалась она, конечно же, в куда большей опрятности. Съёмное помещение состояло из спальни, кабинета и гостиной, в которой Иван Алтынов и обнаружил самого себя – стоявшего перед зеркалом, как и нынче.

В зеркале этом Иван увидел, что на нём не та затрапезная одежда, в которой он гонял голубей и побежал затем на Духовской погост, а щегольской партикулярный костюм: тёмно-серый сюртук и брюки, красивый жилет в полоску, белоснежная крахмальная сорочка, пёстрый галстук из лионского шёлка. Такого платья у Ивана Алтынова никогда в гардеробе не имелось – да и куда бы он стал в нём выходить?

Осмотрев себя в гостиничном зеркале, купеческий сын с удивлением обнаружил также, что у него откуда-то появились усы, а волосы его подстрижены и аккуратно уложены – явно опытным парикмахером. Но главное – выражение его лица преобразилось: сделалось серьёзным, сосредоточенным.

«Я грежу, – подумал Иван. – Молния ударила в меня, я лишился чувств, и мне мерещится теперь всякая всячина!»

Однако прежде Ивану никакой всячины не мерещилось никогда – даже после того, как в детстве с ним один раз случился солнечный удар, когда он без шапки проторчал на голубятне в июльский зной добрых шесть часов. Да и потом, он отчего-то ощущал себя в этой квартире так, словно был здесь хозяином. Имел полное право здесь находиться. И к тому же он знал откуда-то, что этот доходный дом располагается в Москве и что квартиру свою он снимает на деньги, регулярно пересылаемые ему отцовским поверенным из Живогорска. А ещё – и это уж вовсе казалось невероятным! – что из своей со вкусом обставленной квартиры он регулярно отправляется на занятия в Московский университет, где состоит студентом юридического факультета.

– Бред какой-то… – пробормотал Иван. – Кто принял бы меня в университет, когда у меня нет аттестата зрелости – я так и не окончил гимназии!

Но даже в звуке собственного голоса ему почудилось нечто такое, что с его словами не вязалось. Голос его звучал по-новому: уверенно, чётко, словно он выговаривал слова, отвечая у доски отлично знакомый ему урок. И одновременно с этим он (вспомнил) понял, каким таким манером ему удалось попасть на университетскую скамью. Каким-то образом он ухитрился сдать экстерном все экзамены за гимназический курс. Самого момента их сдачи Иван Алтынов не припоминал, хоть убей, зато перед мысленным взором у него отчётливо возникали обложки учебников, по которым он к этим экзаменам готовился: тригонометрия, латинский язык, греческий язык, древняя история, русская словесность…

Иван так резко встряхнул головой, что его аккуратно причёсанные волосы моментально растрепались и снова стали похожи на те вихры, с какими купеческий сын помнил самого себя. Являлось ли его преображение бредом или галлюцинацией (это слово Иван откуда-то знал теперь), он должен был в происходящем разобраться, пока не тронулся умом.