Николай, обнаружив такую особенность, подумал: это не критично. Но теперь, когда бывший нарком Ежов взмахнул разбитой бутылкой, намереваясь пропороть ею бок чёрной терьерши, эта заминка наверняка стоила бы жизни собаке Сталина. Николай ударил взглядом по оскольчатой «розочке», но та продолжила своё движение – не выскочила из правой руки Ежова.

– Грета, фу! – успел ещё крикнуть старший лейтенант госбезопасности.

Но и это не спасло бы собаку: острый скол направлен был именно туда, где билось собачье сердце.

И тут произошло нечто невероятное. Чёрный полупрозрачный силуэт Монсеньора вдруг обрёл на миг материальность – обволок Грету подобием кокона, так что Николай перестал терьершу видеть. Миша издал потрясенный возглас: тоже заметил это удивительное воплощение. А затем – всё случилось так быстро, что три события объединились для Скрябина в одно.

Ежов нанес удар, однако бок Монсеньора остановил страшное оружие, словно был укрыт невидимой броней.

Разбитая бутылка выпала из руки наркома – то ли дар Скрябина запоздало сработал, то ли её выбило соприкосновение с бронированным боком пса-фамильяра.

А Грета сомкнула челюсти на горле «человека в ежовых рукавицах».

Монсеньор в тот же миг снова сделался бестелесным, и Николай увидел, как зубы чёрной терьерши входят в дряблую кожу бывшего наркома – чуть левее адамова яблока. И Скрябину показалось: этот укус они нанесли одновременно – настоящая собака и пес-фантом.

Ежов издал жуткий, какой-то булькающий вскрик, и Монсеньор словно бы отплыл в сторону – явно понял: тут справятся и без него.

– Грета, фу! – крикнул Николай во второй раз. – Хватит, девочка! Отпусти его!

Бывший нарком нужен был ему живым. Ну, хотя бы – ещё на какое-то время.

Собака Сталина наверняка услышала его команду. Но, как давеча разбитая бутылка не сразу послушалась Николая, так и мохнатая чёрная псина не сразу исполнила его команду. Она разжала зубы, да, но помедлила перед тем пару секунд. И, когда она с явной неохотой отступила от Ежова, дело уже было сделано.

– Не выходи, что бы тут ни происходило, – велел Николай Мише Кедрову.

А сам шагнул из-за книжного шкафа на середину комнаты, где распростерся в луже собственной крови щуплый, низкорослый, омерзительно жалкий человечек. Запрокинув голову, он с ужасом воззрился на того, кто подошел к нему.

2

– Я вам помогу, – сказал Скрябин. – Я знаю заклятья, затворяющие кровь. Но вы должны ответить мне на пару вопросов.

Он соврал: таких заклятий в его арсенале не было. То есть, теоретически-то он их знал, вот только они у него никогда не срабатывали. Скрябин подозревал, что из-за препятствий гендерного свойства; неспроста же наведение чар издревле считалось прерогативой женщин, а не мужчин.

Ежов что-то пробулькал в ответ, и Николай пожалел, что не может зажать рану у него на горле.

– Вы уж постарайтесь говорить внятно! – Скрябин в своём обличье доппельгангера опустился подле лежащего на одно колено – благо, испачкаться в крови он не мог. – Где ваш сообщник?

Ежов прижал к разорванному горлу ладонь, напрягся, выдавил из себя:

– Я должен был вызвать его позже, когда... – Он закашлялся, изо рта у него полетели кровавые брызги, но всё-таки он сумел закончить: – Когда все выпьют вина.

Николай всё понял моментально. Даже одержимый духом шаболовского душегуба, палач был слишком умен и осторожен, чтобы рисковать попусту. Как в Зубалове он крушил головы спящим узникам, так и тут: он хотел устроить бойню тогда, когда его жертвы, которых яд лишит возможности сопротивляться, окажутся в полной его власти.

То есть, это в первый момент старший лейтенант госбезопасности так подумал.

– Каким образом вы должны были вызвать его?

– Ракетница... У меня в кармане... – Ежов указал взглядом на правый карман своего пиджака, из-под ткани которого и вправду выпирал какой-то предмет; но Скрябину проку от этого было мало: ничего взять оттуда он не мог.

И Николай понял: в своем первоначальном предположении он ошибся. Ибо сразу же представил себе картину: кто-то посторонний вдруг берет, да и выходит во двор Ближней дачи. А затем палит из ракетницы. Как поступят в подобном случае охранники, которым пить вино было не положено? Ответ возникал один. Так что Верёвкин ни по какому сигналу сюда и не подумал бы являться. Он замыслил иное: руками Ежова (а формально – руками Власика, который не ведал, что творил) извести и товарища Сталина, и всё Политбюро. А потом сделать так, чтобы и заодно Ежова казнили: прикрепленные наверняка застрелили его бы на месте.

От жестокого разочарования внутри у Скрябина словно бы всё сдавило. И состояние раздвоенности этому ничуть не помешало. Ясно было: расчеты его не оправдались. Палач-имитатор и в мыслях не держал сам появляться на Ближней. Оставалась лишь крохотная надежда: Ежов мог успеть рассказать хоть что-то о своём принципале. Дать пусть ничтожную, но зацепку.

– Верёвкин – он ведь за вами приходил в Зубалово? – быстро спросил Николай.

Ему показалось, что Ежов издал смешок.

– Как же... Ему нужен был Бокий... Узнать, где он спрятал свои книги... А ещё Золотарёв...

Тут в горле Ежова что-то даже не булькнуло, а будто квакнуло. Из-под ладони, которую он держал на горле, кровь выплеснулась, как из ведерка с отвалившимся донышком.

– Что – Золотарёв? – Николай склонился к самому лицу бывшего наркома и оказался бы весь в его крови, находись он здесь. – Для чего он понадобился вашему сообщнику? И где у него лежбище? Куда он вас привозил?

Собственно, с последнего-то вопроса и следовало начинать. Но Скрябина слишком уж раздирало любопытство после его давешнего сна-не-сна. А теперь спрашивать что-либо оказалось уже поздно. По телу Ежова пробежала судорога, и рука, которой он зажимал горло, распрямилась и упала, стукнувшись об пол. Но из разорванного горла бывшего наркома кровь больше не хлестала – так, подтекала тоненьким ручейком, словно вода из крана с износившейся прокладкой. Глаза гнусного карлика остались открытыми, однако булькать он перестал. И Грета, напряженно застывшая в паре шагов от него, издала то ли короткое приглушенное рычание, то ли облегченный выдох.

И тут из коридора снова послышались приближающиеся звуки. Только теперь это было не цоканье собачьих когтей по полу, а шаги обутого в тяжелую обувь мужчины, который направлялся сюда. Конечно, это не был Хозяин, носивший сапоги из мягкой кожи, а потому ступавший почти бесшумно. Кто-то ещё торопился в кабинет товарища Сталина. И Николай Скрябин, поднявшись на ноги, поспешил в прежнее укрытие за книжным шкафом. Доппельгангером он был сейчас или нет, а попадаться на глаза невесть кому он не желал.

3

Николай Сидорович Власик слухом обладал отменным. И странное шебуршание, доносившееся из кабинета Хозяина, он заслышал ещё с середины коридора. Притом что Николай Сидорович точно знал: самого товарища Сталина в кабинете сейчас не было. Вместе с прибывшими членами Политбюро он сейчас находился в большой столовой, где вот-вот должен был начаться торжественный приём по случаю Дня Конституции.

Так что комиссар госбезопасности третьего ранга Власик без колебаний распахнул дверь сталинского кабинета и шагнул внутрь. Да так и застыл в полуметре от порога – приоткрыв рот и прижав к нему руку: на случай, если с языка у него снова захочет сорваться что-то немыслимое и погубительное.

Как будто Ягоды ему оказалось мало – так теперь ещё и гнусный карлик теперь привиделся! И ладно бы – он увидел его в прежнем воплощении: в мундире генерального комиссара госбезопасности, с этой его поганой и льстивой улыбочкой на губах, которую тот изображал, встречаясь с Хозяином. Это Власик ещё сумел бы вытерпеть. Так нет: призрак бывшего наркома облачился в какой-то цивильный костюмчик, теперь – сплошь заляпанный кровью. На шее у фантома зияла кровавая рана – очень даже натурального вида. А чуть в стороне от фантома сидела и глаз не сводила с Ежова служебная собака Грета – Николай Сидорович её сразу узнал. Сидела и смотрела на фантомного наркома так, будто и она могла его видеть.