– Не передумал! – крикнул Скрябин, а потом быстро проверил все бортовые приборы и скомандовал: – От винта!..
Мотор затарахтел, пропеллер закрутился мельничным колесом, а затем лопасти его пропали из виду – слились в полупрозрачном коловращении. И уже через несколько минут шасси истребителя оторвалось от взлётно-посадочной полосы Центрального аэродрома имени Фрунзе. С высоты лётное поле напоминало огромный серый конверт с загнутыми углами.
Скрябин потянул за рычаг тросового подъёмника, чтобы убрать стойки с колесами. Вот только – ничего не произошло: рычаг прокрутился вхолостую. Как будто был фальшивым, бутафорским. Чего-то подобного Николай ожидал, это правда, но – не с первых же мгновений полёта!..
– Вот и начинается балаган... – пробормотал он и даже усмехнулся одним уголком губ; однако перед глазами у него всё засверкало переливами, и замелькали какие-то красноватые искры – будто взметнувшиеся в воздух угольки.
В свое время сам Валерий Чкалов едва-едва сумел привести в действие заклинивший механизм шасси такой же машины: И-16. Так что вполне мог разбиться еще за несколько лет до своей реальной гибели – в декабре прошлого, 1938 года. Николай Скрябин, старший лейтенант госбезопасности, об этом знал. Он много чего знал – хотя бы по роду своей деятельности. Но одна вещь ему точно оставалась неведома: чем завершится его нынешняя авантюра с полётом на маленьком истребителе. Авантюра, которая даже по его собственным меркам далеко выходила за рамки разумного риска.
Скрябин сделал медленный выдох и снова потянул за рычаг подъёмника – как мог, плавно. На миг ему показалось, что и на сей раз приспособление не сработает – что шасси истребителя по какой-то причине "законтрено", как это называют пилоты. И по шее у Скрябина потекла струйка пота, забежала под воротник лётной куртки. Но – нет: раздалось шуршащее "в-в-в-жух!", которого не заглушил даже ровный рокот работающего авиационного мотора, и тросы наконец-то втянули колесные стойки под брюхо самолёта. Старший лейтенант госбезопасности перевел дух, откинулся на спинку кресла, и только тут понял: до этого он так сильно наклонялся вперёд, что привязные ремни до рези впились ему в плечи и в грудь.
– Ну, всё, – пробормотал он, – я взлетел – считай, полдела сделано.
Он не раскаивался в том, что решил подняться в воздух – вообще не имел привычки раскаиваться в принятых решениях. Но ощущал себя так, словно был фехтовальщиком, которому перед поединком вручили сломанную пополам рапиру.
Пока его самолёт набирал высоту, Скрябину казалось, будто город под ним утрачивает материальность. Желтые кроны деревьев, кровли домов с дымящимися вытяжными трубами, кубики газетных киосков, серые ленты мостовых, по которым разномастными жуками ползли автомобили – всё это выглядело, словно растекающиеся мазки масляной краски на полотне, подрамником которому служила стальная окантовка плексигласового козырька истребителя. А очки-консервы, которые Скрябину пришлось надеть, лишь усиливали ощущение, что осеннюю Москву он видит не воочию, а как бы глядя на неё сквозь смотровое отверстие камеры-обскуры.
Впрочем, это ощущение нереальности старший лейтенант госбезопасности приписал взвинченности собственных нервов. И быстро отринул – стоило ему только увидеть на некотором отдалении посёлок Сокол и троллейбусный круг подле него. Николай хорошо помнил: четыре с половиной года назад, в мае 1935-го, именно там, в сосновой рощице возле троллейбусного круга, рухнул и сгорел вместе с экипажем и пассажирами гигантский авиалайнер "Максим Горький" – взлетевший во время авиационного парада с аэродрома имени Фрунзе, что располагался на бывшем Ходынском поле. Николай снова поежился и даже передернул плечами: в тот злополучный майский день он и сам, тогда – студент первого курса юридического факультета МГУ, присутствовал на аэродроме. Так что катастрофу, известие о которой потрясло всю Москву, видел воочию.
И, едва только у Скрябина возникло в голове это слово: Ходынка, как его И-16 весь будто напрягся, подобно льду на реке перед самым началом ледохода. А потом как-то натужно, длинно вздрогнул – как вздрагивает самка крупного млекопитающего, исторгая из себя детеныша. Подобное сравнение, быть может, и не представлялось уместным – для крылатой-то машины! Но в том, что машина эта выпустила наружу нечто, Николай Скрябин убедился почти тотчас.
Управление истребителем осуществлялось при помощи ручки и педалей, а не штурвала. И вплоть до того момента, как Николай вспомнил о судьбе "Горького" и о Ходынской давке, механизмы самолёта вполне добросовестно его слушались. Заминку с шасси в расчет можно было не принимать. Но после того, как по фюзеляжу самолёта пробежала судорога, две вещи случились одновременно.
Во-первых, в голове у Николая со странной отчётливостью, прямо как из репродуктора, зазвучал мужской голос – раскатистый баритон:
– Если тебе нужна будет помощь – только попроси!
А, во-вторых, вопреки воле Николая, который отнюдь не планировал совершать подобный маневр, маленький истребитель начал вдруг сам собой снижаться. Да не просто снижаться – И-16 стал уходить в пике с нарастающим углом! Как будто некий второй пилот вдруг взял, да и перехватил у Скрябина управление самолетом. Напрасно Николай, цедя сквозь зубы ругательства, тянул ручку управления на себя. Напрасно пытался развернуть самолёт – хоть это и было чревато уходом в "бочку". Маленький истребитель несся к земле, а в голове у старшего лейтенанта госбезопасности издевательским рефреном звучало: "Только попроси, только попроси..."
Николай Скрябин понимал: если самолёт сорвется из отвесного пикирования в штопор, его собственные шансы на выживание сведутся почти к нулю. Но, по крайней мере, понимание этого было вещью естественной, не отдававшей какой-либо чертовщиной. Ею – чертовщиной – отдавало другое. Скрябин сделал одно открытие, когда изо всех сил тянул на себя ручку управления своего маленького истребителя-моноплана. И открытие это напугало его посильнее, чем тот факт, что ручка управления застыла, как стальной костыль, до половины вмурованный в кирпичную стену.
Почему именно она застыла, сомневаться не приходилось: второй пилот, вырвавшийся из утробы самолета, блокировал её. Но это оказалось далеко не всё. Николай обнаружил, что сами его руки, которым отказывается подчиняться чертов самолёт, претерпевают ужасающее преображение: становятся прозрачными, словно стеклянный пузырь, раздуваемый стеклодувом. Поначалу, когда Скрябин только-только свое открытие сделал, невидимость охватывала только кисти его рук, затянутые в перчатки. Но затем очень быстро она поднялась до локтей и поползла себе дальше, к плечам.
Да, Николай решительно не желал погибать – глупо было бы желать этого в двадцать с небольшим лет! Но в равной степени не желал он и исчезать – вот так, обратясь в человека-невидимку. Не такого, правда, как у Герберта Уэллса – это следовало признать. Тот бедолага становился невидимым, только когда раздевался донага. А вот руки Николая Скрябина теряли зримый вид вместе с перчатками и рукавами его лётной куртки. При этом руки свои Николай по-прежнему ощущал. И почувствовал, как их пронзила резкая боль, когда он в очередной раз рванул на себя ручку управления. Но железяка и на миллиметр не подвинулась. Зато сам самолёт снова дернулся, завибрировал, а потом начал вращаться в воздухе.
И-16 получил от пилотов добродушное прозвище "ишачок". Но самому Николаю гораздо больше нравилось другое прозвание маленького истребителя: "ястребок". И теперь Скрябину даже не нужно было смотреть на приборы, чтобы понять: эта бесстрашная птичка сорвалась в штопор на высоте не более пятисот метров от земли.
"Мария Селеста", – ни к селу, ни к городу мелькнуло у Николая в голове.
И тотчас же солнце, которое до этого момента сплошным потоком изливало с небес яично-желтый свет, вдруг ушло за невесть откуда выплывшую тучу. А самого Николая, словно воздушным потоком, отбросило на сутки назад, когда у него состоялся на Лубянке конфиденциальный разговор с его шефом: руководителем проекта "Ярополк" – сверхсекретного подразделения в составе НКВД СССР. На это подразделение возлагалось расследование особых дел, не имевших никакого права на существование в Союзе ССР: дел с паранормальной подоплекой и сверхъестественным душком. И Николай Скрябин уже больше четырёх лет был одним из охотников за нечистью – как именовали участников проекта немногие осведомленные сотрудники Главного управления госбезопасности, в которое "Ярополк" формально входил.
