– Вы правы, – сказал Скрябин. – Они уже не были человеческими существами – те, кому я обязан жизнью.

5

Когда Лариса Рязанцева вошла в здание Историко-архивного института: напоминавшее пряничный домик, с львом и единорогом над въездными воротами – то готовилась она к тому, что ей сходу предложат написать заявление об отчислении, не дожидаясь госэкзаменов. Или вообще уведомят, что её уже отчислили – да еще и с возбуждением уголовного дела по какой-нибудь страшной статье. Однако в деканате факультета её ждало нечто невероятное: при её появлении декан поднялся из-за стола и со льстивой улыбочкой двинулся ей навстречу.

– Отчего же вы нам сразу не сказали, глубокоуважаемая Лариса Владимировна, что тему вашей дипломной работы вам предложили в ГУГБ НКВД? – с отеческим укором произнес он. – Вчера оттуда нам звонил товарищ и рекомендовал провести для вас закрытую защиту – поскольку в работе вашей содержатся сведения, не подлежащие огласке. И мы, разумеется, так и сделаем – раз уж нас просит об этом наше головное ведомство!

Лара знала, что Историко-архивный институт находится в подчинении НКВД СССР, но вот известие, что её диплом написан по заказу ГУГБ, стало для неё откровением!

– Да вы присаживайтесь! – Декан сам выдвинул для неё стул. – Я понимаю, что вы не хотели афишировать свои особые отношения с органами госбезопасности – каждому встречному и поперечному об этом знать не нужно. Но уж мне-то вы могли бы сказать!..

При упоминании о встречном и поперечном Лара ощутила, как кровь прихлынула к её щекам: ей припомнился их со Скрябиным последний разговор. Ясно было, какой сотрудник ГУГБ составил ей протекцию – невзирая на то, что она так отвратительно повела себя с ним. Но тогда, в Макошине, она была уверена в собственной правоте! Только после отъезда Николая ей открылась истина.

Вчера, стоя у здания сельсовета, она спросила у парторга Суркова:

– А кто, позвольте узнать, сообщил вам, что у меня нет жениха?

– Да при мне Евдокия Федоровна сказала об этом нашему новому батюшке – отцу Василию, – не моргнув глазом, заявил Петр Демьянович.

Лара поперхнулась воздухом и закашлялась так надрывно, что колхозному парторгу волей-неволей пришлось подняться с колен, чтобы постучать ей ладонью по спине. Когда же девушка смогла, наконец, перевести дыхание, то поинтересовалась:

– Скажите, Петр Демьянович, а как вы-то оказались участником их беседы?

Но Суркова её вопрос не смутил.

– Когда я узнал, что в доме Григория Ивановича будет жить священник, – сказал он, – то сразу же туда пошел – как представитель социалистической общественности. Хотел заверить батюшку, что наш колхоз и без служителей культа справился бы с возникшими сложностями. И, кстати, привел вас ему в пример: как вы, советская студентка, комсомолка, храбро дежурили по ночам в разрушенном храме – чтобы остановить бесчинства не упокоенных граждан!

6

– Я понял, – сказал Николай своему шефу, – что ошибался относительно истинной природы всех этих существ – которые были когда-то людьми. Я априори считал: все они враждебны живым людям. Ан нет: всё не так просто. Как при жизни люди все – разные, так они различаются и в своем посмертном существовании. И уничтожать их всех подряд – неправильно и несправедливо.

Скрябин рассказал Валентину Сергеевичу всё – без утайки. Не видел смысла таиться: если уж кто и мог поверить ему, так это руководитель проекта «Ярополк». И мог ли он винить этого человека в том, что тот оставил его в неведении относительно своих предчувствий, когда он сам, Николай Скрябин, в точности так же поступил с Ларой?

– То есть, – спросил Смышляев, – некоторые из этих созданий могут быть полезны?

– В определенных пределах. Думаю, нам нужен в «Ярополке» новый отдел – по изучению девиантного поведения инфернальных существ.

– Да, это открывает такие перспективы, что просто дух захватывает, – признал Валентин Сергеевич. – Но всё же – главное то, что оба ведьмовских клана в Макошине теперь обезврежены: и прирожденные ведьмы, и наученные.

Николай мгновение помедлил – одна неприятная мысль кольнула его. Но потом он всё-таки кивнул:

– Да, обезврежены. Однако очень важно создать противовес вредоносным языческим силам в селе Макошино! Потому-то я и прошу оказать содействие тамошнему священнику: помочь выстроить часовню на месте сгоревшего храма. И еще: я рекомендовал бы оставить Евгения Серова в Макошине в качестве участкового оперуполномоченного. Сейчас он временно исполняет эти обязанности, но я уверен: лучше него с этой работой не справится никто.

– Невзирая на то, как он повел себя в процессе расследования?

– Именно поэтому. Серов сделает всё, чтобы искупить свою вину. И еще – я прошу вашего разрешения на привлечение новых участников к проекту «Ярополк».

– У вас уже есть кандидатуры на примете?

– Самсон Давыденко – точно. Я бы взял и Дениса Бондарева, но он, похоже, собирается написать рапорт с просьбой перевести его обратно в МУР. Ну, и еще, возможно, будет кое-кто – как раз для нового отдела…

Но тут же Николай Скрябин одернул себя: да нет, какая уж там кандидатура! Она просто пошлет его к известным персонажам инфернальной мифологии, если он предложит ей поступить на службу в НКВД СССР.

7

Лару настолько ошеломил прием, оказанный ей в деканате, что домой она решила пойти пешком – собраться с мыслями. Так что к себе на Моховую, 10, она вернулась уже во второй половине дня.

Отперев дверь в свою комнату (вновь – с мыслью о том, что этот же порог переступал и Николай Скрябин), она вошла и положила на письменный стол старенький портфельчик с материалами своей дипломной работы. А затем, коротко вздохнув, отперла единственный из ящиков своего письменного стола, в котором имелся замок. Но не стала перекладывать туда бумаги из своего портфельчика, напротив – извлекла наружу тонкую ученическую тетрадь в клетку, купленную в макошинском сельпо. В тетради этой четыре страницы были исписаны рукой Григория Ивановича Петракова, единокровного брата её отца. Записи он сделал в день отъезда из села – только потому, что его племянница неотвязно к нему пристала. И отдал ей тетрадку, лишь взяв с Лары страшную клятву: никому написанное не показывать. Никогда.

Лара открыла тетрадь, пролистнула две первые страницы и принялась читать строки, от которых декана её факультета точно хватил бы кондрашка – невзирая ни на какие звонки из НКВД СССР.

После этого тов. Скрябин, – писал Григорий Иванович, – решил пойти на оперативную хитрость. Собрав всех нас, он сообщил, что намерен с помощью неких манипуляций изготовить наши физические копии, которые он назвал «симулякрами». Мы сдвинули в сторону кровати, стоявшие в спортзале школы, и улеглись прямо на пол, предварительно сняв с себя всю одежду. А тов. Скрябин нарисовал мелом на полу непонятные знаки, расставил и зажег свечи, и стал проводить какой-то не поддающийся объяснению обряд. Что именно происходило при этом, я не знаю, поскольку тов. Скрябин приказал всем нам зажмуриться. Потом, когда нужные манипуляции были проведены, тов. Скрябин разрешил нам открыть глаза и подняться. А на полу к этому времени лежало пять голых тел. Это оказались точные наши подобия, включая подобие самого товарища Скрябина. Мы надели на них майки и трусы, уложили на кровати, а затем тов. Скрябин обошел их все и проткнул каждого из лежащих спиленным коровьим рогом.

Лара передернула плечами: ей слишком живо припомнилась картина, свидетельницей которой она стала по собственной дурости. И, пролистнув еще одну страницу, она перешла сразу к окончанию записей следователя Петракова:

О событиях вечера 1-го июня я никаких деталей сообщить не могу, поскольку обещал товарищу Скрябину не делать этого. Могу подтвердить лишь то, о чем уже упоминал ранее: Куликов А.Ф., который был повинен в смерти капитана госбезопасности Крупицына, в тот вечер погиб.