Когда катер отчалил, Лара с невеселыми мыслями двинулась к дому Варваркиных. И, когда на улице её стали окликать, она даже не сразу услыхала это.

– Лариса Владимировна! – Ей наперерез от здания сельсовета шел колхозный парторг Сурков. – Поговорить бы нам надо!

Удивленная, Лара отошла с ним чуть в сторонку – под балкон бывшего поповского дома, и парторг изрек:

– Мне сказали – вы сегодня уезжаете, так что откладывать наш разговор я не могу. Я, знаете ли, получил новое назначение: буду заниматься в обкоме партии вопросами сельского хозяйства. Сами понимаете, это большое повышение. Но обкомовскому работнику, да еще и моих лет, не пристало ходить в холостяках. А вы – девушка образованная, порядочная, да и жениха у вас вроде как нет. Так что я прошу вас стать моей женой.

Лара буквально онемела – так огорошили её слова Суркова. А тот, приняв её молчание за признак сомненья, поспешно прибавил:

– Вы не думайте, я человек надежный, положительный – не прохвост какой-нибудь. Будете за мной, как за каменной стеной. Окажите честь! – И он картинно опустился перед Ларисой Рязанцевой на одно колено.

У нового макошинского участкового Евгения Серова, который наблюдал за ними из окна отделения милиции, чуть не полезли на лоб его бледно-голубые глаза.

– Петр Демьянович, да вы что!.. – К Ларе при виде коленопреклоненного парторга вернулся дар речи. – Встаньте сейчас же! На вас все смотрят! – И она попыталась за локоть поднять Суркова, а тот продолжал говорить:

– Мне и квартиру в областном центре дать обещали, и спецпаек у меня будет. Соглашайтесь, не пожалеете! Что вам в Москве одной-то жить?

И – да: Лара на миг представила себе, каково ей будет вернуться в Москву. В ту комнату, где прежде проживал Николай Скрябин, и где даже кое-какая мебель осталась от него. А ко всему прочему, защита её диплома имела перспективы столь туманные, что о них, пожалуй, и думать не стоило. Хорошо бы хоть к сдаче госэкзаменов не опоздать в институт! Тогда оставалась надежда защитить через год другую дипломную работу: написанную на приемлемую, правильную тему.

И Лара повернулась к парторгу Суркову.

3

А Скрябина в Москве ожидал очередной скверный сюрприз. Когда в субботу, третьего июня, он зашел на свою прежнюю квартиру – втайне надеясь увидеть там Лару, – Елизавета Павловна Коковцева встретила его чуть не плача.

– Пропал котик-то ваш, Коленька! – воскликнула старушка, едва завидев бывшего соседа. – Не углядела я за ним!

– Что, выбежал на лестничную клетку? Удрал на улицу? – ужаснулся Скрябин; его персидский кот отродясь по улицам не бегал, так что вмиг истратил бы там все свои девять жизней и погиб под колесами какого-нибудь автомобиля.

– Да если б так! – Елизавета Павловна сокрушенно покачала головой. – На улице-то мы бы его отыскали – котик приметный, белый. Так ведь нет: исчез Вальмоша невесть куда. Одна только корзинка его и осталась… Вчера я заперла его в своей комнате и пошла в булочную, а когда воротилась – нет его нигде! Я уж и под кровать заглядывала, и под шкаф…

– А форточка в комнате открыта была?

– Была-то была, но ведь у нас высоко – третий этаж! Куда бы он с окна убежал, даже если бы выбрался через форточку?

Николай, помнивший своего удивительного кота-долгожителя почти столько же, сколько помнил самого себя, тяжело вздохнул. В довершение всего лишиться еще и Вальмона – это явно служило дурным предзнаменованием. Но всё же Скрябин спросил – не удержался, хотя и догадывался уже, что благоприятного ответа не получит:

– Кстати, а ваша новая соседка – которая занимает бывшую мою комнату – сейчас дома?

– Лариса-то Владимировна? Так она с полчаса назад в свой институт отправилась.

И Николай, попрощавшись с Елизаветой Павловной, ушел. Ему предстояла сегодня еще одна встреча, и опаздывать на неё он не мог.

4

Часы на огромном нарядном здании, обращенном фасадом к площади Дзержинского, показывали, что субботний день перевалил за полдень. Начало лета выдалось жаркими, город раскалился, источал зной, и те сотрудники НКВД СССР, у которых воскресенье было выходным днем (далеко не все, но многие), уже грезили о том, как отправятся завтра на реку, или в сосновый бор, ну или, хотя бы, в Сокольнический парк.

Но Валентин Сергеевич Смышляев, который на всех документах ставил теперь подпись Резонов, покидать Москву не собирался – хотя за городом у него имелась предоставленная ему секретная госдача. Никто, кроме охранников, на этой даче его не ждал. И отправляться туда ему не хотелось. Здесь, в Москве, была жизнь, при всей своей обыденности – пронзительно яркая, даже если смотреть на неё всего лишь из окна служебного кабинета. Вот и теперь Валентин Сергеевич сквозь оконное стекло наблюдал, как по площади Дзержинского проезжают грузовики и подводы, как возле Лубянского пассажа снуют люди, а на отдалении, в Охотном ряду, от Дома Совнаркома крохотными лакированными жуками расползаются служебные авто членов правительства.

Он отошел от окна лишь тогда, когда в кабинет его вошел посетитель: тот же самый, который приходил сюда чуть более недели назад. И сегодня Николай Скрябин выглядел плоховато. Был он гладко выбрит и облачен в новенькую пиджачную пару, но его безупречно красивое лицо будто спряталось под маской человека утомленного и разом постаревшего. Впрочем, даже и не это по-настоящему удивляло Валентина Сергеевича, а то, что он всё-таки видит Скрябина здесь, в Москве – живого.

– Рад вашему возвращению, – с искренним чувством произнес руководитель проекта «Ярополк».

Он сделал навстречу посетителю несколько шагов и, вопреки уставу, протянул ему руку. А когда Скрябин её пожимал, заметил про себя, что из-под обшлага рубашки у молодого человека выглядывает белая марлевая повязка.

– Присаживайтесь! – Смышляев указал старшему лейтенанту госбезопасности на один из стульев – ближайший к его собственному столу, а потом и сам уселся.

– Разрешите доложить, – проговорил Скрябин – устало, отнюдь не победным тоном, – о результатах расследования.

– Основные результаты мне уже известны, – сказал Валентин Сергеевич. – Очень жаль, что погиб товарищ Крупицын. Дочь его будет получать за отца пенсию до своего совершеннолетия. Но виновный, как я понял, уже понес наказание. Все виновные его понесли.

– Почти все, – сказал Скрябин. – Двое жителей села Макошино еще дожидаются суда. Вероятно, они получат по году принудительных работ на основании статьи 123 Уголовного кодекса – за совершение обманных действий с целью возбуждения суеверия в массах населения. Эти двое пытались утопить девушку, объявленную ими ведьмой.

– Но вы ведь эту девушку спасли?

– Спас. – Молодой человек поморщился, опустил взгляд. – Хотя мог бы вообще не доводить дело до того, чтобы пришлось её спасать. Как мог бы избежать и уничтожения спецоборудования – о сохранности которого вы так беспокоились.

И тут посетитель глянул Валентину Сергеевичу прямо в глаза – так внезапно, что тот даже слегка отпрянул. В этом взгляде не было ни усталости, ни сомнений: Николай Скрябин явно всё понял. И не хотел этого скрывать.

Валентин Сергеевич вздохнул, но скорее – с облегчением: пропала необходимость заниматься увертками. И еще: стало возможным выяснить, как же Скрябину удалось избежать той участи, которую он, Смышляев, предощущал?

– Вы прочли мою телеграмму. – Это не был вопрос. – Простите, что я стал действовать окольными путями. Но у меня уже имелись печальные прецеденты – когда я рассказывал людям, участь которых предвидел, о грозящей им опасности. И всякий раз делал хуже: ход событий только ускорялся.

– Но всё-таки вы, Валентин Сергеевич, предложили мне взять собой хронометр! Стало быть – рассчитывали, что он может каким-то образом помочь мне?

– Я даже и не знаю, помог ли он вам в самом деле. И если помог – то как? Но с этим вашим хронометром была связана некая дыра в моем предощущении. Слепая зона. И я хотел надеяться, что содержимое этой зоны окажется в вашу пользу – не наоборот. Но – я не очень-то сильно на это рассчитывал, если честно. Ни одно человеческое существо не может повлиять на то будущее, которое мне открывается – это я уже давно понял.