Николай подался назад почти машинально, не успев даже осознано вспомнить прыжок банника в парильне Варваркиных. Но подался всё-таки на долю секунды позже, чем следовало. И, когда банник по-кошачьи на него бросился, один из его ножных когтей вспорол пиджак и рубашку на груди Скрябина, как бритвой прорезав кожу под ними. Николай почти что и не ощутил боли – только онемение охватило середину его груди. Да сердце заколотилось так, что удары его стали отдаваться в ушах гулко, словно звуки тамбурина.
Банник прыгнул еще раз, однако теперь Скрябин был начеку: отскочил вбок, ушел для банника в зону периферийного зрения. И когти лохматой твари только со свистом рассекли воздух в том месте, где только что находилось горло Николая. Лохматое существо пару секунд постояло, покрутило головой – явно потеряв объект атаки, – а затем вприпрыжку припустило по берегу за ветеринаром.
Скрябин помчался по береговой кромке следом за ними обоими, а Крупицын и Катерина, так и стоявшие в Оке, только поглядели ему вслед. Взгляд несостоявшейся ведьмы был зыбким, водянистым; а вот единственный глаз бывшего капитана госбезопасности глядел цепко, по-человечьи осмысленно.
7
Скрябин и банник догнали Куликова почти одновременно, и всё-таки – лохмач успел раньше: прыгнул ветеринару на спину, принялся ножными когтями рвать ему поясницу. А свои когтистые руки словно бы погрузил Антонину Федотовичу в шею и плечи. Ветеринар даже не закричал – издал булькающий вздох. И повалился на песок лицом вниз.
Николай подбежал к этим двоим всего мгновением позже и снова огрел банника рукоятью пистолета – наотмашь, слева направо по лохматой голове. Таким ударом, пожалуй, и человеку нормальных размеров можно было бы череп раскроить. Но банник в это время уже увлеченно лакал кровь Куликова, которая била у того из шеи фонтанчиком; так кошка лакает воду, льющуюся струей из водопроводного крана. И страшного удара банный дедушка словно бы даже не заметил. Во всяком случае, своего занятия не прервал.
Скрябин швырнул пистолет на песок, схватил банника за тощие голые плечи и рванул на себя. Тварь издала возмущенный вопль, напоследок особенно сильно прошлась когтями по спине ветеринара, но – всё-таки отпустила его. И вдвоем со Скрябиным они упали на берег: старший лейтенант госбезопасности лежал на спине и держал банника обеими руками перед собой, как ребенок держит любимого плюшевого мишку.
Впрочем, продолжалось это всего секунду. Лохматый карлик вывернулся из рук Скрябина, вскочил когтистыми ступнями ему на грудь и склонился над разорванной рубашкой старшего лейтенанта госбезопасности – собираясь теперь закусить кровью новой жертвы. Николай увидел возле своего лица длинный заостренный язык человекоподобной твари, и ему на кожу упало несколько капель крови – наверняка принадлежавшей ветеринару.
Скрябин попытался столкнуть с себя безобразное существо, но оно впилось когтями в его пиджак – прочно, как репейник цепляется к собачьей шерсти. А потом, не довольствуясь нанесенной прежде раной, цапнуло Николая когтем еще раз – прочертив на его груди вторую глубокую борозду, почти параллельную первой. И на сей раз молодой человек уже ощутил боль – резкую, словно его полоснули пилой с миллионом мельчайших острых зубьев. Голова у него закружилась, однако он сумел ухватить банника одной рукой за горло, отстраняя его от себя. И тот засучил в воздухе ногами, целя когтями в руку Скрябина, обращая в клочья рукав его пиджака и оставляя почти бритвенные разрезы на его коже.
Николай свободной рукой стал шарить по песку – пытаясь нащупать отброшенный «ТТ». Но вместо этого ему под руку попался какой-то округлый металлический предмет. И старший лейтенант госбезопасности, даже не думая, что это такое, схватил его и со всего маху врезал им по физиономии гнусной твари. Банник мотнул головой, но продолжил тянуться к кровоточащим ранам на груди Скрябина и когтить его руку. Тот ударил его снова – только тогда поняв, что подобрал с песка хронометр барона Врангеля. А потом нанес удар еще раз, и еще, и крепче сдавил горло банника; но тварь будто и не замечала, что её лупили и душили. Хотя, а чего еще было ждать от существа, способного усыхать до размеров майского жука – а потом моментально отмокать, возвращаясь в прежнее состояние?
После пятого или шестого удара бывший флотский хронометр распался на части – развалился на шестеренки, винтики и пружины. А единственная его стрелка даже вонзилась баннику в кожу – глубоко вошла под его правый радужный глаз. Но и это не произвело на лохмача никакого впечатления.
«Надо позволить ему попробовать моей крови, – мелькнула у Скрябина мысль. – Вдруг и на него подействует?..»
Но – это вполне могло оказаться форменным самоубийством. Все те, на кого действовала кровь Николая, относились к навьему племени: были когда-то людьми. А это существо, хоть и походило внешним обликом на человека, никакого отношения к роду людскому не имело. Как оно могло состариться от его крови, если не старилось вообще?
Радужные глаза твари становились всё огромнее, от правого пиджачного рукава Скрябина остались одни только рваные ленты, а кровь из глубоких царапин уже стекала по руке ему в подмышку. И было просто чудом, что банник еще не вскрыл ему вены.
Скрябин подумал: «Продержусь, сколько смогу, а потом всё-таки…»
Но докончить эту мысль он не успел. Как давеча он сдернул банника со спины ветеринара, так теперь кто-то другой – громадный, зеленоватый на фоне сизого закатного неба, – выдернул тварь из его пальцев, одним рывком отцепляя длиннющие когти от одежды Николая.
Николай вскинул голову и едва поверил собственным глазам: туловище банника крепко сжал мокрыми ручищами Константин Крупицын, новоиспеченный водяной. А появившаяся невесть откуда Катерина поднесла ему, как хлеб-соль, опустевший краснодеревный ящик с латунными ручками – в раскрытом виде. И бывший капитан госбезопасности принялся запихивать в него отбивавшегося банника, хотя в ящик такого размера даже столь маленькое существо не могло войти. Никак не могло.
И всё же – смуглое тельце банника словно бы втягивалось внутрь футляра из-под хронометра. Оно походило на фигурный воздушный шар, из которого по частям выпускают воздух. Вот – его когтистые ноги затиснулись внутрь краснодеревного футляра. Вот – прикрытые мочалкой бедра потонули в ящике. Вот – щуплое тело вошло внутрь до самого пояса.
Николай не без труда поднялся на ноги и шагнул к Катерине с Крупицыным – неотрывно глядя на футляр. И пробуя понять: что стало причиной чудесного развоплощения банника? То, что ящик наверняка когда-то был освящен – вместе со всем остальным имуществом на том корабле, где служил врангелевский инженер-механик флота? То, что Крупицын приобрел в своей новой ипостаси неожиданное могущество? То, что Катерина всё-таки получила от тетки частичку её ведьмовских сил? И главное – почему эти двое решили ему, Николаю Скрябину, помочь?
И тут Николай сглупил: почти вплотную подступил к ящику. Банник к этому моменту ужался уже настолько, что вошел внутрь по самые плечи; только одна его рука, да шея с косматой головой, выглядывали наружу. И, когда Скрябин приблизился, пальцы твари вцепились ему в левое запястье – в один миг процарапав насквозь толстый ремешок его водонепроницаемых наручных часов, вспоров кожу.
У старшего лейтенанта госбезопасности возникло такое ощущение, что сейчас кисть его руки просто отвалится – оторванная банником. Или – оторванная часовым ремешком, который натянулся так, что врезался ему в кожу, словно испанская гаррота. И – да: кисть в самом деле отвалилась. Только была это когтистая лапа самого лохмача. Григорий Иванович Петраков подоспел-таки к месту схватки – Скрябин даже не успел понять, в какой именно момент он появился. И в руке он сжимал блестевший в сизом свете заходящего солнца короткий стальной клинок: заточенный до сабельной остроты штык-нож.
Отсеченная рука банника повисла у Скрябина на запястье – не желая его отпускать. Кровь из неё не потекла, но зато лохматое существо издало пронзительный, вибрирующий вой. И в унисон с этим воем отсеченная конечность начала мелко дрожать, причем как-то асинхронно – словно была не единым целым, а состояла из множества разрозненных фрагментов. А в следующий миг Николай понял, что это были за фрагменты. Рука существа вдруг рассыпалась – так, словно её вылепили из влажного песка, а потом песок этот высох на солнце, и ветер легко его разметал. Вот только распалась она не на песчинки, а на мельчайшие изжелта-белые зубы, которые, пожалуй, даже для мыши были бы великоваты.
