– Но кто же был этим лицом? – спросил Самсон.

– По моим прикидкам, это только один человек и мог быть, – сказал Николай. – Но я хочу получить подтверждение, прежде чем назову его имя. А пока поговорим о нашем товарище. – И он посмотрел на Серова.

– Бывшем товарище, – пробурчал Денис.

Но Скрябин, будто и не слыша его, обратился к Жене:

– Я вот чего понять не могу: почему ты решил предупредить меня, что лестница, ведущая в подвал отделения милиции, хлипкая? Тебе была бы прямая выгода, если бы я свалился с неё и свернул себе шею.

– Против вас, товарищ Скрябин, – проговорил Серов, – я бы никогда ничего затевать не стал. Вы никогда надо мной не насмехались, не унижали, не то что… – Он обвел недобрым взглядом своих коллег. – И всегда принимали меня всерьез. Будто считали, что и я чего-то стою.

– Но откуда ему было известно, – спросил Самсон, – что та лестница ненадежная? Разве он спускался в подвал?

Серов только хмыкнул, а Скрябин проговорил:

– Спускался – в том числе для того, чтобы прощупать потайной карман на гимнастерке Крупицына. А когда удостоверился, что карман этот не пуст, то написал мне записку – сообщил, что там спрятана одна крайне важная телеграмма. Я её потом нашел – но прошу о ней вопросов мне не задавать.

– Да как же Серов об этой телеграмме узнал?! – возопил Денис. – И для чего ему понадобилось вам о ней сообщать?

– Ясно – для чего. – На сей раз блондин соблаговолил самолично дать разъяснения. – Товарищ Скрябин должен был снять с тела Крупицына стальные наручники, чтобы залезть в потайной карман. Если б он их не снял, то потом ничего не вышло бы. – (Чего не вышло бы, все наркомвнудельцы поняли). – Я, честно говоря, сам хотел те наручники отомкнуть, да не получилось. А про телеграмму мне сказала Катерина. Откуда она о ней узнала – Бог весть.

Николай бросил мимолетный взгляд на хронометр: всё сказанное являлось правдой.

– Ну, ясно! – сказал Самсон. – Когда вы, товарищ Скрябин, пошли с парторгом Сурковым в дом Кукина, мы занялись каждый своими делами, а этот… – Он глянул на Серова и явно проглотил непечатные слова, рвавшиеся с языка, – отлучился примерно на час. Тогда-то он всё и провернул!..

– Надеюсь, Евгений нам сейчас о своих отлучках чистосердечно расскажет, – проговорил Скрябин.

И тут в печной трубе что-то вдруг задвигалось, завозилось, а затем с каким-то скользким звуком проскочило вниз.

3

– Батюшки, никак, кошка в трубу попала!.. – Старуха Варваркина встала с места, шагнула к печке и выдвинула чугунную задвижку на трубе.

Возник новый звук, на сей раз – влажный, как будто напитавшаяся водой губка с хлюпаньем проскользнула по трубе дальше, до самой вьюшки.

– Евдокия Федоровна, погодите! – Николай вскочил из-за стола. – Я сам посмотрю, что там! – Он нехорошего предчувствия у него, как в давешнем сне, будто тысяча иголок вонзилась в тыльные части ладоней.

Но старуха уже открыла железную дверку, через которую из вьюшки вычищают золу.

У всех оборвалось сердце: по беленым печным кирпичам заструилась кровь. Не обильным потоком – несколькими небольшими ручейками; но и этого хватило, чтобы зал наполнился разноголосыми восклицаньями. И баба Дуня, не услышав нового предостерегающего возгласа Скрябина, сунула руку за дверку и стала вытягивать наружу что-то склизкое и багрово-красное.

Николай кинулся к ней, но остановить не успел. Окровавленный предмет издал новый хлюпающий звук и выскочил из трубы, как чудовищное дитя из лона матери. И старуха, завопив, уронила его на пол.

К ногам своей хозяйки, словно в последней надежде обрести у неё утешение и защиту, упал Валдай. Вернее, то, что осталось от бедного пса: груда ободранных мышц и костей. Собачья пасть была по-прежнему оскалена, а из лап торчали уцелевшие когти. За один из этих когтей зацепилась окровавленная светло-каштановая шкура, тоже выпавшая из печи.

«Господи, только бы старуха не упала в обморок!», – взмолился мысленно Скрябин. Однако Евдокия Федоровна не лишилась чувств, а, напротив, с видом необычайной бодрости устремилась к Антонине Кукиной. И с воплем: «Всё твои проделки, стерва!» собралась вонзить ногти ей в лицо. Но была остановлена сотрудниками НКВД, усажена на место – и только тогда принялась рыдать по безвременно почившему псу.

– Я этого не делала, – сказала Антонина; голос потомственной ведьмы звучал обескуражено. – На кой ляд мне убивать собаку?..

– Пса ободрали нави, – сказал Скрябин и, кривясь от жалости, прикрыл останки Валдая валявшейся возле печи рогожкой. – Очень уж это похоже на то, что случилось с Немцовым, Руссковым и Поляковым.

– А как же они Валдаху нашего в трубу-то закинули? – задала, всхлипывая, резонный вопрос баба Дуня. – Ведь мы же в бывшем поповском доме, здесь всё освящено, и по крыше проклятущие ходить не смогут – даже если захотят!

– Ходить – нет, – сдавленно произнесла Лара. – А вот подлететь к печной трубе и что-то в неё сбросить…

– Ты что такое говоришь?! – вскинулась Антонина.

– Боюсь, – ответил за Лару старший лейтенант госбезопасности, – некоторые из макошинских мертвецов обрели теперь способность летать. Остается только надеяться, что они сохранят её лишь до рассвета и ни в чьи дома проникнуть не смогут.

– Неужто им кто-то рубахи погребальные на спины набросил? – ахнул Антонин Федотович.

– Это моих рук дело, – призналась Лара (по мнению Скрябина, совсем не вовремя).

– Да что ж ты, дура городская, натворила!.. – взвизгнула Антонина. – Теперь нави всех нас порешат, как пить дать!..

– Уж чья бы корова мычала – а твоя бы молчала! – рявкнул на неё Петраков. – Сама ты что выделывала, ведьма, кровь анцыбаловская? Церковь спалила, а обвинили во всем отца моего, хоть он – ни сном, ни духом… А ты, тетя Дуня, лучше прибереги слезы! Есть еще кое-кто, кого тебе придется оплакивать: твоя сестра!

Все замерли, потрясенные его жестокостью. Но, как видно, прокурор знал свою тетушку лучше остальных, ибо её глаза разом просохли, и в них вспыхнул недобрый огонь.

– Что – неужто померла она? – воскликнула Евдокия Федоровна; и, хоть такое могло показаться нелепостью, в голосе её зазвучали нотки плохо скрытого торжества. – И где она сейчас? То есть, тело её?

– Тело её – там, где и положено, – сказал Григорий Иванович. – В смысле, мною положено: в анцыбаловском склепе.

– Ты уверен? – с сомнением переспросила баба Дуня.

– Да, представь себе, уверен.

– Чудно! – протянула старуха, разом забывшая и о потере собаки, и о недавней ссоре с Антониной Кукиной. – Когда дед сказал мне про обряд в лесу, я, грешным делом, подумала: потому он отличается от прежнего, Натальиного, что мать наша приемная уже на тот свет собиралась, а у Мани и в мыслях ничего такого не было. Но раз Маня померла…

– Вашу сестру убили, – сказал Скрябин. – И, надо полагать, с помощью ворожбы.

– И что же с ней приключилось-то? – с жадным любопытством спросила старуха.

– Завтра утром мы сходим вместе с вами в склеп, и вы всё сами увидите. Но вот что интересно. Её тело, отнесенное на кладбище, никак не прореагировало на контакт с освященной землей. Выходит, либо она действительно лишилась своей силы из-за того, что не родила дочь, либо – успела силу передать, прежде чем была убита. И не исключено, что убила Марью Федоровну новая макошинская ведьма, её преемница.

– Кто кого убил – это еще вопрос, – неожиданно произнесла Лара. – Разве вам всем не показалось удивительным, что…

Однако закончить свою мысль она не успела. Диковинный звук донесся снаружи: будто кто-то тонким бичом принялся хлестать по стенам бывшего поповского дома. И все притихли, прислушиваясь к этому зловещему посвистыванию.

– Да что же эти мертвяки там делают? – пробормотал Самсон.

– Провода обрывают. – У Скрябина снова закололо руки. – Свет у нас еще горит – выходит, начать они решили с телеграфных. Но приготовьте фонари: лампочки вот-вот погаснут.