– Что за черт… – пробормотал он.
С самим рубильником дела пошли еще хуже. Когда Скрябин попытался сместить его, деревянная ручка лишь едва‑едва сдвинулась, и лампочки под потолком при том даже не мигнули. Николай снова попытался повторить свой маневр – результат был тем же. Видно было, что в некоторой степени юноше удается воздействовать на рукоять, однако воздействие это является таким ничтожным, словно рубильник дергает годовалый ребенок.
Всё было яснее ясного.
Ругнувшись, Коля глянул на часы и похолодел: если верить Стебелькову (а верить ему приходилось: выбора‑то не было), до начала свадьбы оставалось не более десяти минут. По чьей‑то непонятной прихоти, этим летом в день «свадеб» совершалось по две церемонии: на утренней и на вечерней заре. Вчерашнее мероприятие закончилось около десяти часов вечера, а нынешнее должно было начаться вот‑вот: в четыре часа две минуты утра.
4
Участники «свадебной процессии» шествовали по тому самому коридору, где Николая донимали призраки; но эти люди лубянских фантомов не видели и не слышали. Возможно, причиной тому было не одно лишь отсутствие спиритических способностей у конвоиров и узников. Прежде чем ступить в подземный коридор (не на зеленую милю, не на последнюю милю: скорее – на каменно‑серый километр), сотрудники НКВД озаботились включить там яркое электрическое освещение – столь нелюбимое фантомами.
Впрочем, было бы неправдой сказать, что ни один из участников процессии ничего не почувствовал на страшном километре. Один‑то точно кое‑что ощутил, но его реакция на эти ощущения оказалась довольно‑таки странной. Во время шествия по скорбному пути лицо этого субъекта приняло выражение почти сладострастное и одновременно – безобразно глумливое. Негодяю оставалось лишь порадоваться, что никто не может видеть его физиономию: в кавалькаде он двигался последним. Григорий Ильич Семенов всегда выбирал арьергард.
Коля не был уверен: действительно ли он слышит отдаленное шарканье подошв о каменный пол или его обманывает воображение? Впрочем, можно было не сомневаться: если даже он ошибается в данный момент, то звуки шагов донесутся до него с минуты на минуту. Время уходило.
Кинувшись к распределительному щитку, Коля распахнул его и начал перебирать и ощупывать электрические провода – словно был самоубийцей, старавшимся обнаружить смертоносный дефект в их изоляции. Однако проволочные изгибы были надежно запаяны в изоляционный материал. Да и, конечно, Николай Скрябин не имел намерения покончить с собой.
Ловко, будто всю жизнь только этим и занимался, он собрал в тонкий пучок несколько проводков, непонятно по каким признакам им выбранных, и так вытянул их, что они слегка выступили за дверцу распределительного шкафа. Затем Коля с крайней осторожностью прикрыл ее, и пучок проводов со стороны стал практически незаметен.
Между тем из коридора донеслись уже совершенно отчетливые, явственные звуки: кто‑то надрывно закашлялся, а затем грубый мужской голос произнес несколько бранных слов. Медлить было нельзя.
Коля успел сделать еще кое‑что: положил свой фонарик – включенный, но светивший едва‑едва, – у той стены, за поворотом которой начинался серый километр. А затем помчался в дальний конец тира (до этого он старался даже не смотреть в ту сторону) и лег в неглубокую яму, вырытую там – где находились теперь участники первой, вечерней свадебной церемонии. Он постарался не думать о том, чей именно локоть подпер ему спину и чья голова оказалась у него под ногами.
Николай слегка прикрыл глаза, повернулся лицом в сторону галереи тира и так замер. Он успел вовремя. Почти тотчас галерея озарилась ослепительно ярким светом: кто‑то из палачей нажал по очереди все выключатели в тире. И туда ступили участники «свадьбы».
Коля – хоть и находился на некотором отдалении – разглядел всех вошедших. И некоторое время он думал, что Анны среди них нет (Стебельков что‑то напутал…), прежде чем понял: исхудавшая женщина с бледным лицом, со спутанными немытыми волосами, озиравшаяся по сторонам с какой‑то механической настойчивостью, – это она.
Семенов вошел в тир последним, и при виде его Коля ничуть не удивился: неудача с распределительным щитком ясно указывала на то, что Григорий Ильич тоже будет здесь. «Какой же я дурак… – беззвучно прошептал юноша. – Почему я не узнал, будет ли этот здесь?» А между тем, если б он и стал узнавать – у Стебелькова, всё равно ничего не переменилось бы. Иван Тимофеевич и сам не ведал о том, что руководитель великого и ужасного проекта «Ярополк» изъявил желание лично участвовать в заурядной ликвидации врагов народа.
Между тем Семенов вытащил из планшетки, принесенной с собой, плотный лист бумаги и, не глядя в него, стал выговаривать привычные слова:
– Именем Союза Советских Социалистических Республик…
Коля его почти не слышал – да и не слушал; он ждал. Его план, срочно им измененный, требовал одной лишь малости: удачного момента. И теперь Скрябину только и оставалось, что молиться; он стал произносить про себя: Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняй…
Вначале он глядел на Анну, но зрелище это оказалось почти непереносимым, и Николай перевел взгляд на расстрельщиков, стоявших почти напротив него, но не замечавших нежданного гостя. Он был для них просто трупом в яме. Никаких гостей здесь просто не могло быть. Осознание непреложной предсказуемости происходящего читалось на лицах наркомвнудельцев. Коле подумалось вперебой с молитвой (Сокровище благих и жизни Подателю, приди и вселися в ны…), что даже у зрителей самого захудалого в мире театра не бывает таких скучающих лиц.
Иное дело – другая сторона. Как только Григорий Ильич начал свою читку, странное оживление пробежало по изувеченным, лишенным человеческих черт лицам узников. Общее чувство: ожидание избавления…
(…и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.)
…выразилось на них. Скоро, скоро они будут свободны – будут мертвы! Ничего ужаснее этого Скрябин в своей жизни не видел.
Молитва Святому Духу, мысленно им прочитанная, завершилась, но ответ на неё был совсем не тот, которого ждал Николай. На него накатил гнев – столь страшный, что юноше захотелось одного: выскочить из расстрельного рва, выхватить пистолет у любого из этих сытых, беспечных убийц, и застрелить их столько, сколько успеет. И, если очень повезет, застрелить Григория Ильича. А там будь что будет.
Но – лицо Анны мелькнуло перед ним, и Коля удержался, одолел искушение. Только мышцы его от выплеска адреналина зашлись горячей дрожью. В какой‑то момент ему показалось даже, что под ним – там, где не было ничего, кроме мертвых тел, – что‑то (кто‑то) шевелится. Но, разумеется, это не могло быть ничем иным, кроме как вибрацией его собственного тела.
5
Приговоренных построили в ряд, но ставить их к стенке всех вместе не стали. Процедура здесь соблюдалась неукоснительно.
Семенов звучным голосом зачитал фамилии приговоренных, и палачи должны были выводить узников в дальний конец тира в том же порядке, в каком негодяй их перечислил. Имя Анны Мельниковой стояло в списке предпоследним, и Николай успел чуть‑чуть обрадоваться этому.
Тем временем первого приговоренного вытолкнули из шеренги вперед и подвели почти к самому краю траншеи, в которой прятался Скрябин. Без всякого принуждения узник опустился на колени, а один из расстрельщиков передернул затвор пистолета и, почти печатая шаг, приблизился к нему. «Хоть бы он зажмурился!..» – подумал Коля, но приговоренному не было в том нужды; глаза его – даже открытые – уже были мертвы.
Приставив дуло пистолета почти к самому затылку узника, палач нажал на курок, и Коля, не выдержав, зажмурился сам.
Когда он приоткрыл глаза, мужчина – уже мертвый – лежал на боку всё в той же коленопреклоненной позе. Пуля, вошедшая ему в затылок, вышла со стороны правого виска, и на правый же бок он упал, так что выходного отверстия юноша видеть не мог. Но и того, что он увидел, ему хватило. Он чуть было не зажал рот ладонью, чтобы сдержать – то ли крик, то ли рвоту.
