Семенов на всякий случай стал отодвигаться в сторонку, однако лошадь карлика никаких признаков агрессии более не выказала. А сам всадник проговорил, как ни в чем не бывало – голосом деловитым, лишенным эмоций:

– Подойди ко мне и наклонись. Я должен передать послание.

– Что за блажь – говорить на ухо? Как будто кто‑то может нас услышать… – Возмущенно ворча, чекист тем не менее приблизился к лилипуту и согнулся над ним. – Да и вообще, для чего встречаться здесь, впотьмах? Неужто другого места…

– Замолчи и слушай! – перебил его карлик, после чего, приблизив губы к самой ушной раковине Григория Ильича, минуты три что‑то едва слышно шептал ему; Анна ни одного слова не разобрала.

Когда карлик умолк, Семенов сокрушенно воскликнул:

– Опять эта ваша любовь к символам! – Однако на лице его, противореча тону, отобразилось удовольствие и радостное предвкушение: услышанное ему явно очень понравилось.

– Это еще не всё, – проговорил карлик. – Помимо сообщения я должен передать тебе посылку.

Из сумки, притороченной к седлу прыгучей лошади, странный почтальон извлек небольшой квадратный сверток, обернутый черной бумагой. Григорий Ильич тотчас его схватил, отодрал с одного угла бумагу и заглянул внутрь. Взор его сделался недоуменным.

– Что это?

– То, что тебе понадобится для выполнения задания. Я уполномочен объяснить тебе, как с этим обращаться. И еще: мне велено тебя предупредить, чтобы ты не смел использовать это не по назначению. Тобой и так недовольны.

– Почему же это, хотелось бы знать, мной недовольны?

– Ты еще имеешь наглость спрашивать – почему? – Лилипут даже всплеснул руками – затянутыми в перчатки, но совсем не в рабочие: в перчатки из дорогой черной замши. – А прошлогодняя история с «Челюскиным»!..

– Так ведь всё равно кому‑нибудь было бы поручено это сделать! – воскликнул Григорий Ильич. – А я совершил всё быстрее и эффективнее, чем смогли бы другие!.. Раз, – он прищелкнул пальцами, – и пароход на дне Чукотского моря!

– Ты привлек к «Челюскину» внимание всей страны! И невесть сколько самолетов прилетало в район, где он затонул! А если б их пилоты увидели?..

– Если б увидели – парочкой новоиспеченных Героев Советского Союза стало бы меньше, – сказал Григорий Ильич.

– Ну, ладно, я тебя предупредил, – отчеканил карлик, которому эта словесная перепалка явно надоела. – Еще раз превысишь полномочия, будешь отозван. Навсегда. Твоя задача – сделать только то, что тебе приказано. – Вновь понизив голос, карлик произнес несколько фраз, указывая на посылку с надорванным углом, а под конец произнес: – Помни – восемнадцатое мая.

Не прощаясь, он дернул поводья своей странной лошади и направился прочь – в сторону уходящего под землю туннеля метро. Правда, скакун при этом как‑то очень уж громко топал, и Аннин сон от этого начал уходить, развеиваться – а вместе с ним развеялся, растаял в воздухе и всадник‑почтальон.

Когда узница открыла глаза, в ее камеру, стуча сапогами, входили два охранника.

2

– Пора начинать свадьбу, – произнес Григорий Ильич в тот самый момент, когда Николай Скрябин пытался отгородиться от наседавших на него фантомов.

Семенов обращался к четырем мужчинам в форме НКВД. Были они не слишком высокого роста, не слишком крепкого телосложения, но при этом внушали всякому, кто сталкивался с ними не по долгу службы, непреодолимый, не поддававшийся объяснению ужас. Вероятно, было что‑то особенное у этих граждан в глазах: слегка провалившихся, окруженных синеватыми тенями, как это бывает у всякого, кому приходится много работать по ночам. Приглашение к свадьбе не вызвало в этих глазах ни малейшей перемены. Ясно было: к роли шаферов на подобных мероприятиях они привыкли давным‑давно.

Разумеется, свадьба, намечавшаяся на Лубянке, не была обыкновенной. В преддверии ее шаферы вывели из камер внутренней тюрьмы НКВД шесть человек, среди которых и впрямь имелась одна женщина, но по своему виду на невесту она явно не тянула. В таком наряде: грязной, порванной в нескольких местах блузке, истрепанных понизу брюках, – постыдилась бы вступать в брак даже какая‑нибудь парижская клошарка. Однако в сравнении с тем, как выглядели ее потенциальные женихи, она смотрелась подлинной королевой.

От лиц пятерых мужчин, которые стояли, глядя в пол лубянского коридора, почти ничего не осталось. То есть лица‑то, конечно, у них были, вот только ничего общего со своими прежними чертами они теперь не имели. Цвет их был иссиня‑чёрен, и чернота эта там и сям пятнилась, пересекалась багровыми кровоподтеками и едва засохшими следами рассечений: глубоких и мелких, бессчетных по своему числу.

Анна – а невестой, конечно же, была она, – прежде видела только одного из них: пожилого бывшего кадровика, которого Скрябин полтора месяца назад безуспешно пытался спасти.

Конечно, узники понимали, какая свадьба их ожидает в эту ночь. Но когда их построили в шеренгу и велели им идти, все они зашагали так размеренно и послушно, словно находились в трансе. У одной только Анны каждый шаг отзывался выражением крайнего беспокойства на лице. Раз пять или шесть, пока их всех вели по закоулкам внутренней тюрьмы, она оглядывалась по сторонам, словно ожидая с кем‑то тайной встречи. Однако кем бы ни был тот человек, которого красавица‑кинооператор рассчитывала увидеть, попадаться ей на глаза он явно не торопился.

3

Тир НКВД, куда Скрябин беспрепятственно вошел в половине четвертого ночи, был конечным пунктом его пути. Едва только он переступил порог стрельбища, как световой конус, сопровождавший юношу, исчез, а вместе с ним пропали куда‑то и те сущности, от которых отгораживался Николай. Видимо, даже призраки не могли вынести этого места.

А между тем всё здесь выглядело довольно обыденно. Помещение освещалось двумя тусклыми лампочками; остальные – а их здесь имелось не менее полутора десятков – пока не горели. Длинная галерея тира заканчивалась терявшейся в сумраке дальней кирпичной стеной; пол здесь был земляной, хоть и утрамбованный почти до асфальтовой твердости. Правда, стены и потолок тира были исчирканы многочисленными пулевыми отметинами, но они, хоть и уродовали штукатурку, совсем не казались зловещими.

Коля быстро высмотрел две вещи, которые были ему нужны.

Во‑первых, в маленьком зарешеченном отсеке висел на стене телефонный аппарат. Решетчатая дверь даже не была заперта – да и то сказать, от кого тут было ее запирать? Коля подошел к телефону, дернул трубку, оторвал ее от аппарата, а затем – для верности – вырвал из неё витой провод и сунул его в карман пиджака. Трубку же снова повесил на рычаг, так что со стороны было невозможно разглядеть какие‑либо изменения в ней.

Во‑вторых, в углу тира, на некотором отдалении от входа в него, обнаружился распределительный щиток. Никаких надписей и никаких пиратских черепов с костями на нем не было; щиток находился в простом металлическом шкафчике. Скрябин открыл его, помедлил мгновение, а затем резко потянул вниз рукоять рубильника – не ведая, где именно в результате этого погаснет свет. Однако всё прошло гладко. Тир тотчас погрузился во мрак, и – в каких бы еще местах ни выключилось одновременно с этим электричество, никаких последствий это не возымело. Коля выждал минуту‑другую, но не услышал ни торопливой поступи спешащих сюда людей, ни их голосов. Похоже было, что распределительный щиток регулировал энергетическое обеспечение одного только внутреннего помещения тира. Юноша удовлетворенно кивнул.

Вернув рубильник в прежнее положение, он отошел от металлического шкафчика шагов на пятнадцать и, встав за одной из кирпичных колонн, подпиравших потолок, попробовал снова открыть его дверцу – уже не рукой, а при помощи своего дара. Дверца поддалась, но как‑то неохотно, словно петли ее изрядно заржавели – чего на самом деле не было и в помине. У Коли слегка зашлось дыхание.