А потом они увидели то, что происходило на крыльце и во дворе. И это едва не заставило Иванушку позабыть про участь его деда.

На земле, на досках крыльца, на дорожке, что вела к калитке — всюду разбросаны были окровавленные куски волчьей плоти и шкур. И какие-то анафемские твари, лишь отчасти схожие видом с волками, продолжали там совершать своё пиршество. Эти — другие — волкулаки, казалось, выбрались из преисподней: особой, предназначенной сугубо для оборотней. И теперь устроили своим обычным собратьям ад на земле.

У Ивана тошнота подступила к горлу. Зина, так и прижимавшая к себе котофея, свободной рукой несколько раз провела по лбу, смахивая выступивший пот. А Эрик Рыжий — тот ничего: нфернальных монстров, похоже, ни капельки не испугался. Только озирался с любопытством по сторонам, будто считал: на них троих волкулаки-каннибалы покушаться не станут. Да и вправду: те пока что жрали своих соплеменников, отдавая заметное предпочтение их головам.

Но — пожар в доме доктора Краснова разгорался. А все соседние дома будто вымерли: никто не выглядывал из окон, не выскакивал на улицу, не ужасался при виде дыма. И ясно было: ежели не вызвать сюда немедленно пожарную команду, половина Живогорска может уже к ночи выгореть. Вот только — пирующие существа перегородили Ивану и Зине выход со двора; чтобы выбраться из владений покойного доктора, нужно было пройти сквозь этих живоглотов — будто сквозь строй.

И тут вдруг с улицы донеслось знакомое конское ржание.

— Басурман! — изумленно воскликнул Иванушка.

А гнедой жеребец, будто ждал лишь этого зова, мгновенно перемахнул через невысокую изгородь: при седле и уздечке. Встал перед хозяином, как лист перед травой. И они с Зиной прежним манером взобрались ахалтекинцу на спину: Иван — спереди, его невеста — сзади. А Рыжего купеческий сын пристроил в свою наплечную сумку; котофей не возражал.

Басурман их веса будто не ощутил: перескочил через ограду с прежней лёгкостью и минуту спустя уже мчал их к той части города, где виднелась пожарная каланча.

И лишь на пути домой — когда они, известив пожарных о происшествии, ехали на Губернскую улицу, — они снова натолкнулись на волкулаков. Пара зверей серой масти будто поджидала добычу у завалинки одного из деревянных домиков. И — дождалась. Причём — даже не двоих людей и кота.

Иванушка и не понял, откуда вывернул доктор Парнасов, правивший алтыновским одноконным экипажем. Зато сам Павел Антонович сразу же его узрел. И закричал ещё издалека:

— Иван Митрофанович, только не ходите в дом Краснова в одиночку! Ваш дед велел вам передать, чтобы вы всенепременно дождались его! Я ещё раньше должен был вас предупредить!..

— Рано взнуздал, да поздно выехал… — пробормотал купеческий сын, вспомнив поговорку, которую любила повторять его нянька Мавра Игнатьевна.

Вот тут-то два волкулака, что прятались возле завалинки, и кинулись наперерез алтыновской бричке. Почему-то именно её выбрали своей мишенью, хотя она продолжала катить вперёд, а Басурман, которого придержал Иванушка, застыл на месте.

Купеческий сын вспомнил, что так и не перезарядил пистолет господина Полугарского, лишь тогда, огда Зина закричала:

— Стреляй в них, Ванечка!

И всё же Иван потянулся, чтобы вытащить разряженное оружие из-за пояса брюк. Басурман загарцевал под ним, а кот, высунувший башку из сумки, напряжённо, с хрипотцой, мяукнул.

Но купеческий сын так и замер с заведённой за спину рукой. Ибо два волка так и не добежали до впряженной в бричку лошади, которая зашлась паническим ржанием. На полпути они словно получили подножку — оба одновременно; и кубарем покатились по булыжной мостовой. Причём, когда они в первый раз перекувырнулись через головы, на обоих ещё имелись шкуры. А при последующих кувырках — Иванушка едва мог поверить собственным глазам! — на мостовой оказались уже двое парней: лет двадцати, загорелых, совершенно голых. Едва прекратив свои кульбиты, эти двое вскочили и пустились наутёк: сперва — пытаясь бежать на четвереньках, и только потом догадавшись использовать одни лишь ноги.

— Тпру-у-у! — закричал Парнасов, натягивая вожжи и пытаясь удержать лошадь, прянувшую в сторону от обнаженных перерожденцев.

А вот Эрик Рыжий на голых парней и внимания не обратил: задрав остроухую башку, котофей глядел куда-то вверх. И купеческий сын, проследив направление его взгляда, издал радостный возглас. По сероватому предзакатному небу двигался ярко-красный шар, но — отнюдь не солнечный.

— Монгольфьер!.. — громко произнесла за спиной у Иванушки Зина — явно и сама смотревшая в ту сторону.

— Шарльер, — поправил её Иван Алтынов. — Так называл этот аппарат инженер Свиридов.

И купеческому сыну показалось: его московский знакомец их услышал. Потому как высунулся из гондолы, под днищем которой было закреплено огромное, круглой формы, вогнутое зеркало, и приветственно махнул им рукой. Иванушка сделал ответный взмах — да так и уставился на свою правую кисть. Никакого красного пятна на тыльной её стороне более не просматривалось.

— Зинуша, — не оборачиваясь, проговорил он, — посмотри-ка на большой палец своей левой руки! Что там?

И девушка без паузы отозвалась:

— Там — ничего. Краснота пропала! Я это заметила, ещё когда мы садились на Басурмана.

К вечеру всё-таки распогодилось. И, когда все они собрались в гостиной алтыновского дома, полукруглые окна багрянцем подсвечивало закатное солнце, пробившееся сквозь тучи.

Вместе с Иваном и Зиной, переодевшимися и умывшимися, здесь были сейчас и Татьяна Дмитриевна Алтынова, и отец Александр с Аглаей Сергеевной (которая, правда, всё время хмурилась и отводила глаза). Газетчик Свистунов что-то строчил в своём блокноте, пока Николай Степанович Мальцев рассказывал, как нынче Алексей сумел остановить понесшую тройку лишь за городской чертой. И как они, вернувшись к дому Краснова, обнаружили там лишь пожарных, пытавшихся совладать с огнем. Доктор Парнасов, сидевший в дальнем углу гостиной, имел вид смущённый и расстроенный. А инженер Свиридов, недавно закончивший облёт города, выглядел гордым и довольным, как Персей, одолевший при помощи зеркального щита Горгону Медузу. Зинина баушка Агриппина Федотова то и дело бросала гневные взгляды на свою дочь Аглаю, однако вслух ей ничего не высказывала. А в углу, на своём любимом стуле, намывал гостей Эрик Рыжий — недавно закончивший угощаться всякими вкусностями во владениях обожавшей его кухарки Степаниды.

Иван пригласил бы и Валерьяна поучаствовать в их собрании — родственник, как-никак. Но тут уж доктор Парнасов проявил неколебимую твёрдость: его пациенту, чья психика только-только начала восстанавливаться, были категорически противопоказаны любые треволнения.

— Завтра с утра, — заговорил инженер, едва только Мальцев закончил свой рассказ, — я ещё разок пролечу над городом и его окрестностями. Вдруг из вашей здешней фауны кто-то попрятался, пока я летел в первый раз? Да и потом, из-за пожара несколько кварталов сегодня заволокло дымом. Так что видимость была понижена. И чьё-то отражение могло оказаться неясным.

Казалось, материалиста-инженера нисколько не смущает тот факт, что уездный город Живогорск наводнили волки, которые, отражаясь в вогнутом зеркале, обращались в людей. А Иванушка только поморщился при упоминании пожара. Дом Сергея Сергеевича Краснова сгорел до головешек, и пожарные пока ещё не пробовали растащить крючьями то, что от него осталось. Но купеческий сын заранее содрогался, представляя, что на пожарище они отыщут не только обуглившееся деревяшки и черепки битой посуды. Он и Зина сидели рядышком на мягком канапе, держась за руки; и теперь невеста Ивана, будто уловив его настроение, крепче сжала ему пальцы.

— А не удалось ли вам увидеть, — обратился между тем к Свиридову протоиерей Тихомиров, — что происходило с полукровками, когда они проявлялись в вашем зеркале?