Зина изумленно заморгала и принялась глядеть по сторонам, ища свою баушку. Да и Татьяна Дмитриевна стала озираться:

— В самом деле, где же она?

А вот отец Александр словно бы смутился и быстро посмотрел себе за спину, как если бы ожидал, что именно там стоит сейчас его малоуважаемая тёща. И, никого там не обнаружив, напряженно произнёс, обращаясь к госпоже Алтыновой:

— Очевидно, Агриппина Ивановна по какому-то своему капризу вызвалась вас сопровождать?

Но тотчас же Зинин папенька вздрогнул: ответ на свой вопрос он услышал не от Татьяны Дмитриевны.

— Мне капризничать не по летам, дорогой зять. Я сюда отправилась, рассчитывая переговорить с Иваном Митрофановичем. Но я уже услыхала: ему господин Свистунов поведал, каково сейчас положение дел в Живогорске.

Из-за угла башни к ним шла Агриппина Федотова. Точнее, Иван лишь по голосу понял: к ним движется Зинина баушка. Разглядеть её он не сумел бы, даже если бы постарался: ведунья приняла для этого меры. Перед собой она держала на вытянутых руках большой кусок ветхой белой ткани: то ли старую скатерть, то ли изношенную простынку. А, может, и что похуже — если учесть, что рядом располагался погост. Иванушка даже гадать не хотел, где она позаимствовала эту чадру. Но вот её назначение его чрезвычайно заинтересовало. Да и явно — не его одного. У отца Александра только что глаза на лоб не полезли, а Илья Свистунов подался вперёд и попытался посмотреть на Агриппину поверх белого покрывала.

— Похоже, вы, Агриппина Ивановна, тоже осведомлены относительно вогнутых зеркал, — констатировал газетчик. — Но, раз вы их боитесь, то, стало быть: всё, что про вас говорят в городе — правда. — В его словах вопроса не ощущалось.

Отец Александр застонал, будто его ладонь снова прижгли чем-то раскалённым. Зина чуть отступила в сторону — и от своей бабушки, и от маменьки Ивана: встала так, чтобы и случайно не отразиться в серебряных ложках. Да и у самого Ивана возникло схожее желание, однако он подумал: снявши голову, по волосам не плачут. Он сегодня уже подставился под колдовские зеркала: созерцал свои отражения в ведьминых ракушках.

— Так что же, — спросила между тем Татьяна Дмитриевна, и в голосе её Иванушке почудился нехороший, жадный интерес, — если ты, Агриппина, увидишь себя в этих ложках, то распадешься на корпускулы, как она?

Маменька Ивана указала рукой на горстку праха посреди речных ракушек: всё, что осталось от перламутровой ведьмы. И серебряные ложки, которыми был увешан перед платья Татьяны Алтыновой, издали тихий перезвон. Агриппина же издала смешок за своей чадрой:

— Это вряд ли. Здешней ведьме давно уже надлежало истлеть, вот с нею это и произошло. А я свой земной век не исчерпала, так что эти ложки… они, скажем так: сделают меня обычной. Лишат особых дарований. Пускай и не навсегда — на несколько часов или дней. Так что, внучка, — обратилась она к Зине, которую явно могла видеть сквозь неплотную ткань, — ты правильно сделала, что отошла в сторону! Да и тебе, Иван Митрофанович, лучше бы сделать то же самое.

И купеческому сыну померещилось: даже сквозь белую материю (то ли простынку, то ли скатерку) его ожёг всепонимающий взор Зининой бабушки.

— Да побойтесь вы Бога, Агриппина Ивановна! — Священник сделал такое движение, будто собирался зажать ладонями уши, да вовремя спохватился, опустил руки: на перевязанной правой ладони у него был свежий ожог. — Вас послушать, так у нас в Живогорске одни колдуны обретаются!

Взгляд протоиерея метался от белой Агриппины к Зине, потом — к Ивану, от него — к Татьяне Дмитриевне и к газетчику Илье. Пальцы бедного отца Александра мелко подрагивали. «Да ведь он знает правду насчёт колдунов!.. — мелькнуло в голове у Иванушки. — Ему ли не знать — после того, что с ним произошло!»

И тут маменька в очередной раз удивила Ивана Алтынова.

— Да полно вам, батюшка! — Она шагнула к протоиерею Тихомирову, и на устах её возникла безмятежная улыбка. — Это всё — просто небылицы, местные байки. А ложки я на себя нацепила лишь для того, чтобы подшутить над Агриппиной. Вот давайте — я прямо сейчас их все сниму. А после мы заглянем внутрь этого исторического строения — я всегда мечтала его осмотреть!

И Татьяна Дмитриевна, кивнув на вход в сторожевую башню, принялась одну за другой отстегивать английские булавки, при помощи которых крепились к её платью серебряные ложки.

В итоге же Иван Алтынов первым зашёл в башню: понял, что его спутников так и подмывает всё в ней осмотреть. Удержать их от этого не получится. И всё, что купеческий сын мог — говорить каждому: «Смотрите под ноги и держитесь как можно ближе к стенам! Там в полу — опасный провал!»

А когда все люди оказались в утробе башни, Иван, обернувшись, увидел: последним порог переступает Эрик. Обычно такой шустрый и бодрый, котофей двигался так медленно, будто лапы не желали его никуда нести.

— Рыжий, останься снаружи! — крикнул Иванушка коту.

Но тот, само собой, даже ухом не повёл: продолжил красться вперёд. И вряд ли потому, что слов хозяина он не понял. Купеческий сын отлично изучил повадки рыжего зверя: тот всегда делал только то, что хотел сам.

А затем Ивана отвлёк возглас Ильи Свистунова.

— Да ведь там внизу — колья! — воскликнул глазастый газетчик. — А на них — тело человека!

Татьяна Дмитриевна узнала мертвеца в яме больше по наитию: от головы его почти ничего не осталось. Да и сын тут же подтвердил её догадку:

— Господин Сусликов! — В голосе Ивана даже особого удивления не слышалось. — Пифагоровы штаны! Ведь от него, маменька, я и получил когда-то ваш московский адрес. — Он повернулся к матери. — У Василия Галактионовича возникла срочная надобность в деньгах, и он, вообразите себе, всего за пятьдесят рублей сообщил мне, где вы проживаете!

Татьяна только вздохнула: она уже сто раз жалела о том, что восемь лет назад подрядила учителя Сусликова сообщать ей новости об Иванушке. Очень уж Василий Галактионович любил закладывать за воротник! Он не то, что за полсотни — и за червонец выдал бы её с потрохами, если бы ему опохмелиться было не на что.

«А теперь его собственные потроха торчат наружу!» — подумала Татьяна Дмитриевна; от этой мысли она и содрогнулась, и — с трудом подавила нервический смешок.

— Господи, помилуй! — Отец Александр осенил себя крестным знамением, хоть ему явно мешала бинтовая повязка на руке. — Да что же с ним приключилось-то? — А потом, спохватившись, повернулся к дочери: — Не смотри туда, Зинуша!

То ли священника смутили жуткие раны господина Сусликова, то ли — полное отсутствие на нём одежды. И Татьяна Алтынова догадывались, как могло случиться, что домашний учитель её сына оказался голяком посреди Духова леса.

А Иван и газетчик Свистунов склонились над провалом, что-то разглядывая внизу. Причём Татьяне Дмитриевне показалось: смотрят они не только и не столько на тело учителя — у которого словно бы кто-то отъел голову. Молодые люди то и дело взглядывали на рыхлый участок земли, имевшийся в подполе башни — чуть поодаль от кольев, торчавших остриями вверх. Туда же смотрел и рыжий проныра Эрик, примостившийся на краю провала; морда у кота была недовольная и смурная.

— Вот вы спрашивали, — обратился Иван к газетчику, — про места возможного перехода. А вам не кажется…

И дальше эти двое принялись переговариваться так тихо, что Татьяне ничего расслышать не удавалось. А тут ещё и Агриппина Федотова подала голос:

— Одним волкулаком стало меньше — и ладно! Только вот кто мозги-то его сожрал?

— Ну, конечно! — Отец Александр, забыв про раненную правую руку, с размаху хлопнул себя по лбу и тут же поморщился от боли. — Сусликов, несомненно, был из числа оборотней: я видел его среди прочих. И включил в свой список!

Иван распрямился — встал возле провала во весь свой немаленький рост. И газетчик Свистунов последовал его примеру — хоть и продолжал разглядывать что-то внизу.