Тут и оба волка явно кое-что ощутили. Разом перестав смотреть друг на дружку, они одновременно повернули головы к (женщине-скелету) перламутровой ведьме. Да так и застыли в одинаковых позах. И девушке показалось: она видит в каждой из речных ракушек перевёрнутое волчье отражение: лапами вверх, головами вниз.

Зина решила бы: перламутровая тоже смотрит на волкулаков. Да только никаких глаз у этого существа не имелось. Если она и следила за тем, что происходило рядом с ней, то каким-то иным способом — не с помощью зрения. И пегий волк внезапно перестал рычать, захлопнул пасть и медленно, явно против своей воли, сделал к ведьме короткий шажок. Потом ещё один — чуть длиннее. А вот оборотень светло-рыжей масти, в которого перекинулся доктор, продолжал оставаться на месте. Хоть ему наверняка это нелегко давалось: он покачивался взад-вперёд, словно его дергали к перламутровой невидимые нити.

— Павел Антонович, бегите! — закричал Ванечка; каким-то образом он предугадал, что случится дальше.

Волк светло-рыжей масти, в которого перекинулся доктор, успел отпрыгнуть в сторону — явно подстегнутый криком Зининого жениха. А его противник лишь оглянулся на человека, который кричал. Выпустил перламутровую из поля зрения. И она моментально (перебежала? перелетала?) переместилась к самой его морде. Нависла над вервольфом, как нависает над нерадивым учеником разгневанный ментор. И речные ракушки, нацепленные на скелет ведьмы, застучали сухо и часто.

Светло-рыжий волк при этом звуке сорвался с места и помчал, слегка припадая на правую заднюю лапу, в ту сторону, где на лесной опушке располагался Духовской погост. А пегий волкулак будто закостенел: только глядел, не отрываясь, на сотни собственных отражений, что трепетали сейчас в перламутре.

А потом отражения эти начали вдруг меняться. Зина могла бы поклясться: сперва изменения затронули именно их, и только потом — самого волкулака. Сотня перевёрнутых зверей начала словно бы размываться. И девушке сперва почудилось: это у неё самой из-за переживаний всё поплыло перед глазами. Да и находилась она от перламутровой не так уж близко; так что, даже обладая отличным зрением, вполне могла обсмотреться.

Но нет: с самим волкулаком почти сразу же стало происходить то же самое, что и с его перевёрнутым копиями.

— Он делается человеком!.. — в полный голос произнёс Зинин папенька.

Судя по его тону, он тоже не вполне доверял собственным глазам. А ведь он и сам прошёл обратное преображение — ему ли было удивляться такому!

Ванечка же при виде происходящего сделал несколько шагов назад. То, что сейчас творилось на их глазах, ему явно не особенно нравилось.

— Это ведь из-за меня она восстала… — проговорил он очень тихо; но Зина всё равно его услышала.

А пегий волк, прямо на глазах терявший шерсть, вдруг принялся кататься по земле. И звуки, который он при этом издавал, оказались преисполнены такого страдания, что Зина едва не бросила наземь саквояж доктора, дабы зажать ладонями уши. То был и не вой, и не стон, и не плач. Но вместе с тем — и то, и другое, и третье одновременно. Кости волкулака вытягивались, а голова его прямо на глазах проминалась внутрь: в том самом месте, куда давеча угодили копыта Басурмана.

— Бежим, пока она отвлеклась на него! — Ванечка, наконец, повернулся к своим спутникам.

Зина даже вздрогнула при виде его лица: казалось, эта перламутровая напугала её жениха сильнее, чем все давешние оборотни, вместе взятые. «Он что-то такое о ней знает!» — мелькнуло у девушки в голове.

Между тем городовой-волкулак очеловечился уже в полной мере: обратился в обнаженного мужика с размозженной головой. И Зина не успела отвернуться: разглядела всё, что случилось дальше. Башка городового Журова не просто промялась внутрь: из образовавшего пролома потекла кровь, а с нею вместе — и что-то жёлтое, густое. Голый мужик рухнул навзничь, по телу его пробежала судорога, скрюченные пальцы рук процарапали дорожную пыль. И — больше он уже не двигался.

А перламутровая распрямилась. И, хотя никаких глаз у женщины-скелета не имелось, поповская дочка мгновенно уверовала: она видит их всех троих — и её саму, и папеньку, и Ванечку.

Иван Алтынов вскинул «Смит и Вессон», выстрелил в перламутровую ведьму три раза подряд. Но лишь раздробил и выбил несколько речных ракушек, что обрамляли её силуэт. Причём самые крупные их фрагменты даже не остались лежать на земле: притянулись обратно к перламутровой, как опилки — к магниту. И ведьма — по-прежнему не совершая никаких зримых движений — вновь направилась в их сторону.

— Чего она от нас хочет? — растерянно вопросил Зинин папенька.

Ванечка ничего ему не ответил. Но даже Зина понимала, чего хотят подобные создания, вернувшиеся к мнимой жизни: истреблять всё живое. Делать из живого — мёртвое. Такое, как они сами. И вряд ли её отец мог на сей счёт заблуждаться.

Девушка увидела, что её жених сунул бесполезный револьвер обратно в сумку, но пику свою не бросил — лишь переложил её на левую сторону. А освободившейся правой рукой стиснул Зинину ладонь.

— К башне! — бросил он. — И за порогом смотрите под ноги! Там в полу — огромный провал.

Зина хотела спросить: «А ты разве не зайдешь внутрь с нами вместе?» Но Ванечка уже потянул её за собой, и они все трое развернулись, побежали. Позади них словно бы стучали испанские кастаньеты: всё громче и глумливее.

К величайшему удивлению Ильи Свистунова, Татьяна Дмитриевна велела им подождать: заявила, что отправится с ними в Казанское, только ей нужно приготовиться. И это после всего, что она наговорила Агриппине Федотовой! Вот и пойми этих женщин!.. У кого-то — семь пятниц на неделе, а у кого-то их — добрый десяток.

Госпожа Алтынова выставила их с Агриппиной из кухни — где она и проводила свои приготовления. И рыжий пушистый кот, который начал вдруг вести себя крайне беспокойно, выскочил с ними вместе. Он метался из угла в угол, орал и поминутно пытался заглянуть в глаза то Агриппине Ивановне, то самому Илье. А сам уездный корреспондент всё это время только и делал, что приставал к ведунье с расспросами: что она забыла в Старом селе? С какой стати ей вздумалось туда идти, если она знает: для неё это — отнюдь не безопасно?

Но добиться он сумел только того, что Агриппина сказала ему:

— Я рассчитываю там кое с кем переговорить. Боюсь, потом у меня такой возможности не будет вплоть до дна осеннего равноденствия.

Илья хотел возмутиться: что за ерунда? До равноденствия ещё чуть ли не две недели! Сейчас есть вопросы куда более насущные: как быть с вервольфами, наводнившими Живогорск? Но тут дверь кухни распахнулась, на пороге возникла Татьяна Дмитриевна Алтынова, и при виде неё они приросли к полу все трое: и уездный корреспондент Свистунов, и ведунья Федотова, и кот, которого, как сказала Агриппина, звали Эриком Рыжим.

А потом Илья не выдержал — принялся хохотать. Да так, что из глаз у него потекли слёзы. Он давился смехом, пытался остановиться, но потом взглядывал на Татьяну Дмитриевну, перегибался в поясе, хлопал себя ладонями по коленкам и снова начинал неприлично ржать. Не мог прекратить, и всё тут.

А потом уездный корреспондент вдруг заметил: Агриппина Ивановна отступила от госпожи Алтыновой далеко вбок. Стоит сейчас в самом углу столовой. И при виде того, какое выражение приняло лицо ведуньи, всю весёлость с Ильи Свистунова будто ветром сдуло. Агриппина Федотова неотрывно смотрела на Татьяну Дмитриевну: с недобрым прищуром, исподлобья, поджав губы. И в чёрных Агриппининых глазах плескалась такая угроза, что даже кот чуть отодвинулся от пожилой женщины: застыл в паре шагов от неё, нервно отмахивая пушистым хвостом.

Илья снова перевёл взгляд на Татьяну Алтынову, которая выглядела сейчас как нелепейшая пародия на рождественскую ёлку. Ибо платье её украшали спереди серебряные ложки — столовые и чайные, в количестве двух дюжин, если судить навскидку. Все они крепились к ткани при помощи английских булавок и при каждом шаге Татьяны Дмитриевны ударялись друг о дружку, производя довольно мелодичный звон — который, впрочем, напомнил Илье звяканье коровьих колокольчиков на лугу. Однако смеяться при этой мысли уездный корреспондент уже не стал.