Однако Иван вышел из дома не только для того, чтобы позаботиться об аргамаке. Купеческий сын хотел проветрить голову: немного прийти в себя после всего, о чем он только что услышал от маменьки. И, главное, ему нужно было решить, что делать дальше.

Он взглянул на свои карманные часы: уже перевалило за полдень. И как, спрашивается, было добраться к половине третьего до Духовского погоста, если с двух сторон от охотничьего дома их караулили волкулаки?

«Уж не нарочно ли Свистунов подсунул мне ту карту, чтобы заманить меня в ловушку?» — не в первый уже раз подумал Иван.

Если бы ему удалось хорошо разглядеть хотя бы одного из двух жутких охотников, что расположились по разным концам лесной поляны! Тогда он мог бы пустить в ход пистолет Николая Павловича Полугарского — убить тварь серебряной пулей или хотя бы ранить. А потом, перезарядив оружие, вскочить в седло и скакать через лес — использовав новый заряд, если его опять станут преследовать. Но нет: волкулаки простаками себя не показали. Оба сидели в густой тени деревьев — Иван и не догадался бы, что они там, если бы не видел, как они туда бежали. Оставалось только гадать, что именно обратило их в бегство? Заклятие, наложенное когда-то на охотничий дом купцом-колдуном Кузьмой Алтыновым? Сохранившиеся здесь отпечатки страданий тех волков, которых безжалостно истребляли Ангел-псаломщик и его сообщница?

Впрочем, это вряд ли имело значение. Другое было важно: сейчас прицелиться в волкулаков не представлялось возможным. А палить в белый свет как в копейку, расходуя понапрасну серебряные пули, купеческий сын позволить себе не мог. Особенно после того, о чем им только что поведала его маменька Татьяна Дмитриевна. Вот уж не думал купеческий сын, что это благодаря ей Агриппина Федотова догадалась о грозящем Живогорску нашествии оборотней! Главное же — можно было не сомневаться: тварей этих в уездном городе будет становиться всё больше с каждым днём. И существовала ли возможность обратить этот процесс вспять?

Имелось и ещё кое-что, не дававшее Ивану покоя. Он видел: погрызенная рука исправника Огурцова до сих пор не зажила. Стало быть, процесс его превращения в волкулака пока что не завершился. Он выступал всего лишь помощником этих ракалий. Не зажили раны и у Валерьяна Эзопова, хотя его погрызли ещё в ночь с субботы на воскресенье. И откуда же тогда, позвольте узнать, в городе взялось столько действующих волкулаков? Когда горожане успели в них обратиться? Или — имелся иной способ их обращения, помимо укусов: более быстрый?

Но, по крайней мере, один момент для Ивана прояснился. Маменька сообщила, кто именно рекомендовал ей дворецкого-волкулака, о гибели которого Иван решил ей пока не сообщать.

— Это был Барышников Константин Аркадьевич, — заявила Татьяна Дмитриевна.

Услышав это, Иванушка чуть по лбу себя не хлопнул от огорчения. Подсказку давала уже одна та история, которую Барышников рассказывал всем в Живогорске: о поисках пропавшей сестры. Ведь сообщница Ангела-псаломщика всем представлялась когда-то именно его сестрой! Хотя у купеческого сына до сих пор не укладывалось в голове: как этот Барышников ухитрился прожить столько лет, не состарившись? Продолжил использовать для омоложения волчьи витальные флюиды? Или — придумал, как восстанавливать свою молодость за счёт волкулаков? Может, потому они и требовались ему в таком количестве?

А ещё — оставался вопрос, ответа на который Татьяна Дмитриевн не знала: для чего Барышникову понадобился доступ в алтыновский склеп?

— Ну, это-то я сегодня узнаю, вероятно, — пробормотал купеческий сын. — Если только сумею добраться до Духовского погоста.

Он снова вытащил карманные часы, взглянул на циферблат и помрачнел: время приближалось к часу дня. Не позднее, чем полтора часа, Иван должен был попасть к фамильному склепу Алтыновых. А никакого плана, как это сделать, у него в голове так и не сложилось.

Тут вдруг из дома донесся громкий кошачий мяв, а потом — обеспокоенный Зинин возглас. И купеческий сын, защелкнув крышку на часах, сунул их в карман сюртука, а затем поспешил к крыльцу.

— Да что за чертовщина здесь происходит? — пробормотал Парнасов.

То, что санитар из лечебницы для душевнобольных взялся подменять заболевшего аптекаря — это ещё можно было так-сяк объяснить. Но городовой, который заделался водовозом!.. Форменной одежды на нём, правда, не было: он облачился в какой-то грузно-бурый армяк, а на глаза надвинул потёртый картуз. Но вряд ли Свистунов мог обознаться. А устраивать такой маскарад — это уже само по себе было не к добру. Не зря, похоже, Иван Алтынов написал Сивцову, чтобы тот не обращался в полицию!

— Вы ведь знаете, что такое ликантропия, правда, Павел Антонович? — вопросом на вопрос ответил Свистунов.

Он так и впился взглядом в переодетого городового, к которому от распахнутой двери чёрного хода аптеки уже спешил Аристарх Лосев. В руках он нес два больших жестяных ведра, доверху наполненных. И при каждом шаге санитара на землю выплескивалось по нескольку капель воды.

Конечно, про ликантропию доктор Парнасов слышал, хоть никогда прежде и не считал её реальным недугом. Однако сейчас его внезапно посетила мысль, которой он сам удивился.

— Если ваш уездный город, — сказал он, — и вправду поразила ликантропия в виде эпидемический болезни, то сейчас, возможно, мы видим один из путей её распространения. Около двадцати лет назад итальянский медик по фамилии Пачини открыл чрезвычайно вредоносную бактерию: холерный вибрион. И он размножается именно в воде! Может, и пресловутая ликантропия способна переноситься бактериями схожего рода?

Доктор попытался издать смешок, но у него это плохо вышло. А про себя он добавил: «Может, эта же бактерия способна размножаться и в слюне ликантропов». Он вспомнил ужасающие, хоть и бескровные, укусы на ноге своего пациента Валерьяна Эзопова. И содрогнулся при мысли, что они могли означать.

А вот Илья Свистунов лишь кивнул — с внешне невозмутимым видом.

— Я так и предполагал, — кивнул он. — Но я хотел удостовериться. Потому-то каустическая сода мне и понадобилась — чтобы для обеззараживания вымочить в её растворе вот это.

Он поставил на мостовую банку с едким натром и вытащил из кармана пиджака пакет из коричневой манильской бумаги. Осторожно, чтобы не касаться содержимого, он раскрыл его и поднес Парнасову так, чтобы доктор мог заглянуть внутрь.

В пакете лежали две какие-то узкие тряпки: перепачканные в земле и в крови. Но и под загрязнением всё ещё можно было разглядеть остатки вышивки, сделанной золотой нитью.

— Я подобрал это нынче на Миллионной улице, — сказал Свистунов и бросил короткий взгляд вбок: посмотрел, что творится во дворе аптеки; там санитар Лосев уже переливал содержимое одного ведра в водовозную бочку, а городовой Журов держал второе ведро наготове.

Доктор не попытался к вышитым тряпкам притронуться, только кивнул:

— Думается, я знаю, что это такое: старинный кушак. И господин Сивцов уже назначил вознаграждение тому, кто его найдёт. Так что — вам есть прямой резон отнести свою находку в дом Алтыновых. А стирать эту вещь в растворе едкого натра я вам категорически не советую. Этак и без рук остаться можно! С чего это вам пришла такая фантазия?

Свистунов улыбнулся — чуть смущенно, как показалось доктору.

— Видите ли, — газетчик перешёл на почти совсем беззвучный шепот, и Парнасову пришлось наклониться вперёд, чтобы слышать его слова, — у меня есть дар: я могу подержать предмет в руках и словно бы воочию увидеть, что с ним происходило. Некоторые называют это психометрией. Но большинство вообще не верит, подобное возможно.

— Ну, я-то, кажется, уже готов уверовать во всё, что угодно. — Парнасов вздохнул и покачал головой. — Однако вашу находку я у вас заберу. И банку с каустической содой — тоже. От греха подальше. Лечить химические ожоги — долго и трудно. А вы непременно их заработаете, если станете брать эти тряпицы в руки после такой стирки.