Но непосредственной опасности от этих тварей пока что не исходило. И котофей, удостоверившись в этом, развернулся и устало потрусил к Ивану и его невесте, которые успели спешиться. Татьяна Дмитриевна уже снова сошла с крыльца — шагнула навстречу гостям. Но кот на неё даже не посмотрел — словно её не было вовсе. И запрыгнул на руки к Зине, наклонившейся к нему.

— Здравствуйте, маменька! — проговорил Иван, придерживая под уздцы своего аргамака. — Вот уж кого не ожидал здесь повстречать! Мы уж думали: вы отправились в Москву. Или, к примеру, и в Париж. А вы, оказывается, обосновались в двух шагах от Живогорска.

— Понимаю твой сарказм, дорогой сын. — Татьяна Дмитриевна вздохнула; и, как показалось Иванушке — непритворно. — Проходите все в дом! Нам есть, что обсудить.

Павел Антонович Парнасов никак не ожидал, что его поход в близлежащую аптеку затянется чуть ли не два часа. Доктор вышел из дому в начале одиннадцатого утра — вскоре после того, как сынок Стеши-кухарки, Парамоша, углядел во дворе хозяйского белого турмана Горыныча. Тот сидел на приполке голубятни, так что мальчик, подставив лесенку, очень быстро к птице подобрался. И обнаружил привязанную к птичьей лапе записку, адресованную Лукьяну Андреевичу Сивцову.

Всё это Парнасову рассказал сам алтыновский старший приказчик. И показала эпистолу, в которой имелся пассаж, касавшийся самого доктора: просьба захватить побольше нитрата серебра, когда Павел Антонович отправится выполнять поручение господина Алтынова. И, поскольку порошка ляписа у Парнасова нашёлся всего один пузырек, доктор и решил для пополнения запаса наведаться в аптеку.

Ближайшая к алтыновкому дому располагалась всего в полутора кварталах: в Пряничном переулке, что пересекался с Губернской улицей. Место было прекрасно знакомо доктору: когда-то он много лет прожил в Живогорске. И, когда Лукьян Андреевич предложил выделить Парнасову провожатого — садовника Алексея, — доктор отказался. Да, письмо Ивана Алтынова, присланное голубиной почтой, встревожило Павла Антоновича. Однако здесь, на окраине уездного города, царили тишина и покой. Лишь лёгкий ветерок гонял по дощатым тротуарам опадающие листья. Глупо было брать сопровождающего, собираясь пройти по пустынной улице какую-то сотню саженей.

Да и в самом деле: до одноэтажного кирпичного дома, где аптека располагалась, Парнасов дошел быстро и без всяких препон.

Над дверью прозвенел колокольчик, когда доктор вошёл внутрь. Перед стеклянным прилавком, источавшим запах камфары, валерьяны и йода, уже стоял один покупатель: облаченный в черную пиджачную пару молодой человек лет двадцати пяти, русоволосый, сухопарый. На звон колокольчика он обернулся, и Парнасов прочёл в его карих глазах нечто, смахивавшее на узнавание. Хотя сам доктор был уверен, что никогда этого господина не встречал. Павел Антонович слегка склонил голову в поклоне, и молодой человек поклонился в ответ.

Тут из подсобки появился аптекарь, державший в руках небольшую бутыль с притертой пробкой, внутри который виднелись овальные бело-матовые гранулы.

— Вот, господин Свистунов, — проговорил он, протягивая стеклянный сосуд посетителю. — Каустическая сода, как вы и просили. Но будьте крайне осторожны, когда станете выводить ею пятна!

Аптекарь передал бутыль с опасным содержимым молодому покупателю, получил с него плату, а затем перевёл взгляд на Парнасова:

— Слушаю вас, сударь! Вам угодно что-то приобрести?

— Мне нужен порошок ляписа — нитрат серебра. Сколько у вас найдётся в наличии?

При этом вопросе в лице аптекаря что-то дрогнуло: как будто судорога пробежала по нему. А вот господин Свистунов, повернувшись к доктору, поглядел на него цепко, с неприкрытым интересом.

— Ляпис весь распродан, — сказал аптекарь, глядя в сторону доктора, но поверх головы. — А пополнить запас удастся не раньше следующей недели.

Свистунов, зажавший подмышкой бутыль с едким натром, не торопился уходить. И доктору показалось: молодой человек хочет о чем-то его спросить. Однако говорить продолжил аптекарь:

— Покорно прошу меня извинить, но я прямо сейчас должен аптеку закрыть. Я, видите ли, работаю здесь на подмене, и у меня есть в городе иные обязанности.

— А где же прежний провизор? — поинтересовался Парнасов. — Думаю, я когда-то был с ним знаком. Он решил уйти на покой в силу возраста? Или с ним приключилось что-то?..

— Ему сейчас нездоровится. — Произнося это, аптекарь на подмене вышел из-за прилавка, двинулся к выходу — явно намекая посетителям, что тем пора отправляться восвояси. — Но, надеюсь, его здоровье скоро понравится.

И он только что не вытолкнул доктора Парнасова и господина Свистунова за порог. Лишь колокольчик отрывисто звякнул за их спинами, да лязгнул ключ, поворачиваемый в дверном замке.

— Нездоровится ему, как же… — Свистунов криво усмехнулся. — Сейчас, похоже, половине города так нездоровится.

Теперь уже Парнасов поглядел на молодого человека с интересом:

— Он солгал, по-вашему?

— Не во всём. — Свистунов качнул головой. — Он и вправду не работает здесь постоянно. Его зовут Аристарх Савельевич Лосев, и он — санитар в живогорских сумасшедших палатах.

— Вот как… — протянул Парнасов, тотчас вспомнив про своего теперешнего пациента, Валерьяна Эзопова, который совсем недавно обретался в здешнем доме скорби.

— И разрешите отрекомендоваться, — продолжил молодой человек. — Свистунов Илья Григорьевич, корреспондент газеты «Живогорский вестник».

— Доктор Парнасов. — Павел Антонович пожал руку новому знакомому.

— Мне известно, кто вы, — кивнул тот. — Я сразу вас узнал, хоть и не видел много лет. Не удивляйтесь: я — племянник Петра Филипповича Эзопова. Сын его сестры. И в детстве бывал в доме Алтыновых. Там вас и видел. Рад, что вы решили вернуться в Живогорск! О вас говорили всегда как о хорошем докторе. И, раз вам понадобился нитрат серебра, вы наверняка догадались, какой недуг у нас тут свирепствует.

Парнасов хотел сказать, что запастись порошком ляписа ему велел Иван Алтынов. Но вместо этого спросил:

— А для чего, если не секрет, вы купили каустическую соду?

Разговаривая, они на пару шагов отошли от входа в аптеку. Так что стояли теперь возле подворотни, что вела из Пряничного переулка в аптекарский двор: не глухой — имевший ещё один выход к близлежащим хозяйственным постройкам. И прежде, чем газетчик успел ответить, в этот двор с противоположного конца въехала запряженная парой битюгов телега, на которой установлена была огромная водовозная бочка.

— Мне казалось, — произнес при виде неё Парнасов, непроизвольно понижая голос, — тут неподалёку, на Губернской, есть колодец. И в прежние времена водовозы сюда не приезжали.

— Да они и сейчас не приезжают. — Свистунов не только перешёл на шепот, но ещё и потянул доктора за рукав серого сюртука-визитки — так, чтобы того нельзя было увидеть со двора через арку подворотни. — А вот в четырёх кварталах отсюда, в самом начале Миллионной улицы, колодец на прошлой неделе внезапно пересох. И в тамошние дома стали доставлять воду именно в этой бочке. Я своими глазами её там видел. Но сюда-то она с какой стати завернула? Ба, а возчика-то я знаю! И он, как видно, тоже работает на подмене: это городовой по фамилии Журов.

При охотничьем доме имелась обширная конюшня — на восемь стойл. Как видно, князь Гагарин приглашал сюда когда-то гостей — позабавиться звериной травлей. Когда Иван открыл двери этого приземистого помещения с узкими оконцами под потолком, воздух внутри оказался застоявшимся, спертым. Но зато на конюшне нашлось несколько лошадиных попон — старых, но не настолько, чтобы они успели истлеть. Очевидно, и Кузьма Алтынов наезжал сюда когда-то верхом. Одной из попон купеческий сын и накрыл взмыленного Басурмана — до того, как идти разговаривать с маменькой. По-хорошему, следовало бы сперва расседлать ахалтекинца, но слишком уж мало времени у них оставалось в запасе. Так что Иванушка просто ослабил на жеребце подпругу, а сейчас вынес из дома полное ведро свежей воды, чтобы напоить гнедого: прямо в доме имелся колодец. И трава возле охотничьего дома произрастала в таком изобилии, что Басурману было, где немного попастись.