Иван поморщился, поднял с полу рогожный свёрток и положил туда, куда собирался поместить его с самого начала: в дедовский сундук, поверх черепов. Послышался мерзкий костяной перестук, и у купеческого сына от этого звука даже зубы заныли. Обернутая жесткой материей рука смотрелась на своем ложе как библейский левиафан посреди морских валов.

Купеческий сын опустил крышку сундука, вернул на место замок и только-только успел повернуть в нем ключ, как снаружи донесся зов:

— Иван Митрофанович, вы там? Поднимайтесь, сделайте милость! Я бы за вами не пошел, да у нас тут…

Сивцов, явно кричавший с лестницы, что вела в подвал, осекся на полуслове. И купеческий сын с лампой в руке выскочил из секретного подвала своего деда: узилища, которое тот ухитрился покинуть.

Даже Эрик Рыжий выглядел мрачнее тучи. Иванушка и не подозревал, что у его кота имеется в запасе такое выражение морды. И пасмурный кошачий взгляд — с прищуром жёлтых глазищ — отнюдь не выглядел наигранным или неуместным. Какое там!.. Люди, что находились сейчас вместе с котом на большой кухне алтыновского дома, смотрели ничуть не веселее.

Кухарка Стеша почти беззвучно рыдала, беспрерывно утирая глаза уголками головного платка. Алексей стоял рядом, одной рукой приобнимая жену за плечи. А другая его рука была стиснута в кулак, и казалось: на пол вот-вот закапает кровь из-за того, что он пропорол ногтями кожу на ладони. На Ивана его недавний возница взглядывал лишь мимолетно. Но когда это происходило, в Алексеевых глазах читались угрюмство и обвинение.

Лукьян Андреевич застыл возле закрытой кухонной двери, прислонясь к ней — как если бы хотел предотвратить чье-либо вторжение. На хозяина старший приказчик взирал хоть и с недоумением, но — единственный из всех — также и с толикой сочувствия.

А сам Иван, хоть и замечал всё это краем глаза, пристально смотрел только на одного человека: сидевшего посреди кухни на табурете мальчишку. Было ему тринадцать лет от роду, звали его Никитой, и приходился он старшим сыном Алексею и Степаниде. И нынче утром он вместе с младшим братом Парамошей отправился на голубятню — посмотреть на породистых птиц, подаренных не так давно самим Иваном. Который, присев напротив Никиты на стул, принесённый Сивцовым, слушал сейчас рассказ мальчика. Тот излагал всё уже во второй или третий раз. И временами злобно взглядывал на купеческого сына — явно намекая, что не разговорами нужно заниматься. А ещё — давая понять, что именно его, Ивана Митрофановича Алтынова, он считает ответственным за всё произошедшее.

— Парамошка мне этих серых московских турманов показывал, — говорил Никита. — И одного как раз вытащил из клетки — держал в руках. Вот тогда-то мы и услышали, как по лестнице кто-то поднимается на голубятню. Мы решили: это отец вернулся. Знали, вы все вскоре должны приехать домой. Только это… — Он с усилием сглотнул и на миг перевёл взгляд на Алексея. — Только это оказался тот жуткий мужик. Весь в чёрном. И в шляпе чёрной, диковинной: с такими вот широченными полями! — Мальчик обвёл рукой по кругу собственную голову. — Никто в Живогорске ничего схожего не носит. Из-за шляпы я его лица не разглядел совсем. Да он ещё и стоял в тени…

Тут подал голос Лукьян Андреевич:

— Можно попробовать навести в городе справки: не видел ли кто человека в подобном облачении? У нас в таком разбойничьем виде и вправду никто не ходит. Уж наверняка на него обратили бы внимание.

— Да, попробовать можно… — сказал Иван, подавив очередной вздох.

Никакого энтузиазма он по поводу наведения справок не испытывал. Если уж ни одна собака не видела, как его маменька катила по городу в алтыновском парадном экипаже, то на субъекта в чёрном и вовсе не обратили бы внимания — в свете всего, чем заняты были сейчас умы горожан.

А мальчик тем временем продолжал свой рассказ:

— Я глазом не успел моргнуть, а этот чернец уже ухватил Парамошу поперёк туловища — одной рукой. Да так ловко, что тот и пикнуть не успел. А другой рукой ножик ему к горлу прижал. «Ни звука, — говорит, — а не то я ему глотку перережу!» Ну, мы и молчим. Только Парамон голову запрокинул — глядит на этого чёрного во все глаза. И голубя себе за пазуху засовывает. Ну, а чернец поворачивается ко мне и прибавляет: «Скажи своему хозяину: пусть он вернёт то, что забрал. Принесёт нынче до полуночи в свой фамильный склеп на Духовском погосте и там оставит. Иначе братцу твоему не жить!»

Мальчик слегка задохнулся, выговаривая эти слова. На глаза у него навернулись слёзы. Да и кухарка Стеша принялась всхлипывать вдвое чаще. При иных обстоятельствах Иван Алтынов сказал бы, что Никите он не хозяин. На службе тот у него не состоял. Да и вообще — какие могут быть хозяева, если крепостное право отменили больше десяти лет назад? Однако сейчас явно не время было разводить антимонии.

А Никита между тем с собой справился — свой рассказ довершил:

— Ну, а потом он так быстро спустился с Парамошей под мышкой по лестнице, будто в один прыжок её преодолел. Я подскочил к люку — а этот «чёрный» уже выбегал за калитку, что ведёт на задние дворы. Но я всё равно за ним припустил! Только вот отстал очень быстро. И зачем вы только украли у него что-то!.. — И Никита посмотрел на Ивана Алтынова даже не с обвинением, а с каким-то абсолютно взрослым укором.

— Ты за языком-то следи! — одернул мальчика Лукьян Андреевич. — Ишь, выдумал чего: украли!..

Но Иван взмахом руки остановил его. Его сейчас волновали не эти нелепые обвинения. Впрочем, он всё-таки произнёс:

— Это была не кража, а боевой трофей. Причём даже не мною добытый.

Уж конечно, купеческий сын сразу уразумел, кто и что требует вернуть. Но не сам этот ультиматум ужасал его. Он без раздумий вернул бы чертову руку — раз уж она кому-то настолько понадобилось. Вернул бы — если бы не одно обстоятельство.

— Вот что, Никита, — он крепко взял мальчика за локоть, заглянул ему в глаза, — ты должен вспомнить одну чрезвычайно важную вещь. Ты сам лица того «черного» не видел — это я уже понял. А что насчёт Парамоши? Он мог разглядеть лицо того, кто его держал?

Мальчик зажмурился — явно пытаясь восстановить в памяти все детали случившегося. Потом проговорил — медленно, раздумчиво:

— Сдаётся мне, он с тем чернецом даже глазами встретился. Потому как у Парамоши во взгляде что-то такое промелькнуло… Он удивился… Нет, не так: он как будто узнал того, кто его держал!

Сивцов при Никитиных словах стукнул кулаком по дверной притолоке: явно понял, к чему были все эти вопросы. Да и Алексей обо всём догадался, произнес отчаянно и зло:

— Не вернёт он теперь Парамошку — даже ежели мы ему ту штуку отдадим. Парамошка физиономию его видел, да ещё и опознал его!

Иван откинулся на спинку стула, принялся изо всех сил тереть лоб. Случившееся представлялось катастрофой, которую невозможно было ни предвидеть, ни преодолеть.

И тут снова подал голос Никита:

— Да вы же меня не дослушаете никак! Я знаю, куда он Парамошку потащил!

— Что? Что ты говоришь? — воскликнули они все на разные голоса, а Иван ещё и ухватил мальчика за рукав полотняной рубахи.

— Ну, как — знаю? — чуть смутился Никита. — Не точно, конечно. Я ведь хоть и отстал тогда от чернеца, но всё равно продолжал бежать к Духову лесу — понял, что он туда направляется.

— Духов лес велик! — покачал головой Лукьян Андреевич.

Но мальчик, не слушая его, продолжил говорить:

— Этот, чёрный, в лес углубился мигом — будто в воду нырнул. И я бы ни за что за ним не проследил. Но лес в низину спускается, а Живогорск — он на холмах стоит. На Живых горах. Вот я и разглядел сверху: примерно в версте от меня над лесом взмыл серый голубь. Тот самый, что у Парамоши за пазухой был! Может, брат его сам выпустил. А, может, его тот заставил — заметил птицу. Только я видел, откуда ваш турман взлетел. — Голос мальчика зазвенел торжеством, когда он поглядел на Ивана. — В той стороне дорога через болота пролегает — по ней теперь и не ходит почти никто. И ведёт она к одному только Княжьему урочищу!