– Не исключено, что и сейчас Варвара Михайловна сидит именно на ней, – заметил Иванушка.

– Как вы смеете меня в чём-то обвинять! – грозно возопила Варвара Михайловна; откуда только силы взялись. – Я почти трое суток провела в той башне, едва не задохнулась там! А подушку негодяй Новиков легко мог украсть, раз у него были ключи от всех наших дверей. И кто знает, почему он решил оставить мне именно её? Может, чтобы надо мной поглумиться.

Ванечка открыл уже рот, собираясь ей ответить. Однако его опередил Николай Павлович.

– А откуда, дорогая, тебе известно про ключи? – спросил он. – Ведь я не говорил тебе, что нашёл их у Новикова. Не хотел тебя лишний раз расстраивать.

Иван Алтынов мысленно Николая Павловича поблагодарил. Хотя бы эту свою догадку теперь не нужно было озвучивать самому! Он отметил мимолётно, как напряглась Агриппина Федотова – явно всё поняла. Однако взгляд свой купеческий сын остановил не на ней и даже не на госпоже Полугарской: он смотрел на Зину. Если что-то и волновало его по-настоящему, так это лишь её реакция.

Варвара Михайловна ничего своему мужу не отвечала, и Зина не вытерпела – сама обратилась к ней.

– Так что же это получается? – Заговорив, девушка перестала тереть себе шею и всем корпусом повернулась к хозяйке дома. – Господин Новиков запер вас с привратницкой будке с вашего согласия? И вы сами всё обустроили для себя там? Но для чего? Вы же и вправду могли там умереть, если бы вас оттуда вовремя не вызволили!

Варвара Михайловна опять крепко сжала губы – явно не намерена была отвечать. Зато подала голос чёртова бабушка:

– Ты лучше спроси её, Зинуша, почему она засела в эту будку прямо в день твоего приезда? И почему велела приготовить для тебя именно ту комнату, откуда имелся выход на чердак?

Зина ахнула, зажала себе ладошкой рот: явно всё поняла. А у Николая Павловича лицо сделалось белым, как рисовая китайская бумага.

– Так ты вступила с ним в сговор – с Новиковым? – потрясённо произнёс он. – Подстроила всё так, чтобы он прямо в нашем доме обесчестил нашу внучку? А чтобы на тебя не пало подозрение в сообщничестве, инсценировала своё похищение? Да как же ты могла такое сотворить? А главное, зачем?!

– Это всё неправда! – Голос Варвары Михайловны сделался хриплым, каркающим. – Ложь и домыслы вот этого субъекта! – И она ткнула в Ивана пальцем; рука её при этом дрожала так, что колыхался рукав платья.

Иван подумал: следовало также пригласить сюда сегодня господина Воздвиженского – для подтверждения сделанного им ранее признания. Ведь рассказ бывшего управляющего слышал только сам Иван да Агриппина Федотова. И Елизавету Ивановну Воздвиженскую тоже неплохо было бы расспросить при свидетелях. Наверняка она не просто так выдвинула своему мужу ультиматум: или тот отказывается от должности в Медвежьем Ручье, или она от него уходит. Зря, что ли, госпожа Полугарская выспрашивала у Афанасия Воздвиженского, не надумает ли его жена поселиться с ним вместе в усадьбе? Варвара Михайловна хотела узнать, всё ли исполнила её протеже (Сиротам нужно помогать…), что ей велели.

Однако вмешивать в это дело тех, кто в состав семьи не входил, Иван Алтынов не желал. Слишком уж скандальная вышла история. Да и потом, он припас для себя козырь в рукаве. Оставалось лишь дождаться наилучшего момента, чтобы пустить его в ход.

А пока что вновь заговорила Агриппина:

– Да полно тебе изображать оскорблённую невинность, Варенька! – Голос Зининой бабушки звучал вроде бы спокойно, однако чёрные глаза полыхали таким огнём, что даже Ивану сделалось не по себе. – Мне всё доподлинно известно о твоих деяниях. И о прежних, и о нынешних.

Она выдержала паузу, как бы давая время госпоже Полугарской самой обо всём рассказать. Но та, хоть и глядела на Агриппину выпученными глазами, не моргая, сознаваться явно не спешила. Так что чёртова бабушка продолжала:

– Я знаю, что ты сделала четырнадцать лет назад. И в том твоём поступке ничего дурного не вижу. Скорее уж наоборот: ты решила защитить пожилую даму, которая тебе по крови даже не приходится родственницей.

И тут снова подал голос Николай Павлович:

– Так вот почему ты, Варя, хранила тот разломанный шандал в своей спальне! Опасалась: если его найдут, он может стать уликой! Это ты проломила им голову Ивану Сергеевичу Левшину!

– Она, она. – Вместо госпожи Полугарской сказанное подтвердила Агриппина Федотова. – Но, по правде говоря, этот Левшин получил по заслугам. Если бы не удар по голове, он прикончил бы на месте Наталью Полугарскую – очень уж разобиделся, что она много выиграла у него. А господин Новиков о произошедшем узнал и предложил – доброхот! – свою помощь в сокрытии тела. Ну, а потом ещё и привлёк к делу своего внебрачного сына, Антипа Назарова. И тот по его наущению нанёс на кожу мертвеца татуировку – дабы совершить символический обряд жертвоприношения. Причём Новиков сына убедил: это необходимо сделать во имя благополучия усадьбы и её обитателей. Дескать, тогда дух убитого останется навсегда в этих местах и возьмёт их под свою защиту.

Николай Павлович, услышав всё это, запустил пальцы в не слишком густые волосы у себя на висках и несколько раз с силой их дёрнул. Так что Иван подумал: рвать на себе волосы – вовсе не фигура речи.

– Но почему же, Варя, ты ничего мне не рассказала? – страдальчески вопросил он. – И почему тётенька молчала?

Наталья Степановна Полугарская издала какое-то невнятное мычание, а Варвара Михайловна лишь опустила очи долу. Так что вместо них опять ответила Агриппина:

– Такое условие им поставил Новиков. Считал, что придёт время, когда ему пригодится подобный рычаг воздействия на них. И в этом году он понял, что пора заготовленный рычаг применить. Зина окончила гимназию, и Новиков решил – пора. Его план был: любым способом добиться, чтобы Зина стала его женой. Вот он и решил: две дамы, которые ему задолжали, обязаны будут ему в этом помочь.

Иван отметил про себя: пока велись все эти изобличительные речи, Аглая Сергеевна Тихомирова, маменька Зины, сидела молча. И даже не глядела на свою дочь: всё время разглаживала руками подол платья у себя на коленях. Всё происходящее словно бы и не касалось её.

– И всё-таки я не понимаю, – покачала головой Зина, – для чего было затевать такой опасный балаган с мнимым похищением?

– Что же тут непонятного, внучка? – Агриппина Ивановна с нехорошей улыбкой поглядела на свою сватью – госпожу Полугарскую. – Твоя бабушка Варвара Михайловна отдавала себе отчёт, каковы будут для неё последствия, если я узнаю, что она решила насильно выдать тебя замуж за этого сатира. Потому и затеяла рискованную игру – чтобы потом даже мне не пришло в голову ни в чём её обвинить. Дескать, Новиков посадил её под замок, а сам бесчинствовал тут на свободе. И она при всём желании не могла бы ему помешать.

Пока она говорила, движения Аглаи Тихомировой делались всё более медленными. А под конец она оставила своё платье в покое и уставилась на Агриппину. Руки Зининой маменьки сжались в кулаки, лицо и шея пошли красными пятнами, а верхняя губа вздёрнулась, делая красавицу Аглаю похожей на злобную белку.

– По-моему, матушка, – с уничижительной интонацией выговорила она, – вы перешли все границы с вашими нелепыми обвинениями. Госпожа Полугарская ясно вам сказала: все это – лишь домыслы, не имеющие ничего общего с действительностью. Верно, Варвара Михайловна? – Она перевела взгляд на свою свекровь.

И пожилая дама внезапно выпрямилась в кресле.

– Ложь и домыслы, – кивнула она. – Не более того.

Иван коротко вздохнул и, не говоря ни слова, пошёл к окну гостиной, выходившему во двор. Взмахнув рукой, он сделал знак Алексею, безотрывно следившему за окнами, как ему и было поручено. И тот кивнул, показывая: он всё понял.

А купеческий сын повернулся к госпоже Полугарской:

– Полагаю, сударыня, – сказал он, – вы забыли об одном важном доказательстве. И я намерен прямо сейчас вам его предъявить.